Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 98 – Олдос Хаксли

— Да, уж так много! Они не дают глазом моргнуть. А ведь человек должен испытать все.

— Но если нет ни добра, ни зла – а вы, кажется, стоите именно на этой точке зрения, – тогда какой в этом смысл?

— Какой смысл? Это забавно. Это увлекательно.

— Увлекательным бывает лишь то, что мы считаем злом. – Но время и привычка лишили привкуса греха почти все те поступки, которые он раньше считал «дурными». Он совершал их с таким же безразличием, с каким он мог бы спешить на утренний поезд в Лондон. – Некоторые люди, – продолжал он задумчиво, пытаясь найти формулировку для своих смутных и неясных ощущений, – некоторые люди осознают добро только тогда, когда они грешат против него. – Но когда грех перестает ощущаться как грех, тогда что? Он продолжал спорить сам с собой. Кажется, единственный выход – совершать новые и с каждым разом все более тяжкие грехи или, на жаргоне Люси, испытать все. – Отрицание Бога, – медленно закончил он, – есть один из путей к Богу.

— Морис, что с вами! – возмутилась Люси.

— Я больше не буду. – Он засмеялся. – Но в самом деле, если, по-вашему, это «Что с вами, Морис», – он передразнил ее, – если для вас одинаково не существуют ни добро, ни грех против добра, какой смысл «испытывать все», в том числе и то, что преследуется по закону?

Люси пожала плечами.

— Любопытство. Мне скучно.

— Увы, нам скучно. – Он снова засмеялся. – И все-таки мы будем пить чашу до последней капли.

— А какая капля последняя?

Спэндрелл ухмыльнулся.

— Скромность, – начал он, – не позволяет мне…

XIII

Уолтер шагал по Флит-стрит, чувствуя себя не то чтобы счастливым, но, по крайней мере, спокойным. Спокойным от сознания, что теперь все устроилось. Да, все устроилось; все – потому что в эту полную бурных волнений ночь все поднялось на поверхность. Прежде всего, он больше не увидит Люси; это было решено окончательно и бесповоротно для его собственного блага и для блага Марджори. Далее, он будет проводить все вечера с Марджори. И, наконец, он обратится к Барлепу с просьбой о прибавке. Все устроилось. Даже сама погода, казалось, знала об этом. Лондон был окутан белым плотным туманом, таким невозмутимо-спокойным, что городские шумы, казалось, тонули в нем. Грохот и суета уличного движения как-то не нарушали глубокого покоя и молчания этого дня. Все устроилось; жизнь начиналась сызнова – может быть, не очень радостно и вовсе не блестяще, но покорно, с исполненным решимости спокойствием, которого ничто не могло поколебать.

Припоминая встречу с Барлепом на вчерашнем вечере, Уолтер ожидал в редакции холодного приема. Однако Барлеп приветствовал его весьма радушно. Он тоже помнил вчерашний вечер и хотел, чтобы Уолтер о нем забыл. Он назвал Уолтера «дружище» и нежно пожал ему руку, глядя на него из своего кресла глазами, которые не выражали решительно ничего и казались лишь провалами в тьму, царившую в его черепе. Его губы улыбались чарующей и тонкой улыбкой. Уолтер тоже назвал его «дружище» и тоже улыбнулся, болезненно сознавая свою неискренность. Барлеп всегда так на него действовал: в его присутствии Уолтер никогда не чувствовал себя вполне честным и искренним. Это было очень неприятное чувство. Почему-то – он сам не знал почему – в присутствии Барлепа он всегда казался себе лжецом и комедиантом. И все, что он говорил, даже когда он высказывал свои глубочайшие убеждения, становилось ложью.