Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 100 – Олдос Хаксли

Но упоминание о ружьях Менелика и о сорока тысячах франков вызвало на лице Барлепа улыбку христианского всепрощения.

— Неужели вы в самом деле думаете, – спросил он, – что, когда Рембо жил в пустыне, его мысли были заняты деньгами и перевозкой ружей? Его, автора «Озарений»?

Уолтер покраснел, точно в чем-то погрешил против хорошего тона.

— Это единственные известные нам факты, – сказал он извиняющимся тоном.

— Но есть внутренняя прозорливость, позволяющая проникнуть глубже под поверхность фактов. – «Внутренняя прозорливость» – так Барлеп любил называть свое собственное мнение. – Он осуществлял новую жизнь, он завоевывал царствие небесное.

— Это только гипотеза, – сказал Уолтер, подумав: «Как хорошо было бы, если бы Барлеп никогда не читал Нового Завета!»

— Для меня, – ответил Барлеп, – это неопровержимая истина. – Он говорил с подчеркнутой выразительностью, он неистово мотал головой. – Безусловная и неопровержимая истина, – твердил он, многократным повторением фразы внушая себе мнимую убежденность. – Безусловная и неопровержимая! – Он замолчал; но внутренне он продолжал подогревать свое мистическое исступление. Он думал о Рембо до тех пор, пока не почувствовал себя Рембо. И вдруг чертик высунул свою ухмыляющуюся рожу и шепнул: «Двадцать один фунт золота в поясе». Барлеп изгнал беса, переменив тему разговора. – Видели новые книги, присланные на отзыв? – сказал он, указывая на две кипы томов на углу стола. – Еще сколько-то ярдов современной литературы. – Он пришел в юмористическое отчаяние. – Почему авторы не прекратят этот чернильный поток? Это болезнь. Это кровотечение, вроде того, каким страдала эта несчастная евангельская леди. Помните?

Уолтер помнил главным образом то, что эта острота принадлежала Филипу Куорлзу.

Барлеп встал и принялся просматривать книги.

— Бедные рецензенты! – сказал он со вздохом.

«Бедные рецензенты». Вот хороший предлог, чтобы произнести маленькую речь о прибавке! Уолтер взял себя в руки, собрал всю свою волю.

— Я как раз думал… – начал он.

Почти одновременно с ним заговорил и Барлеп.

— Я позову Беатрису, – сказал он и трижды надавил звонок. – Ах, простите. Вы что-то сказали?

— Нет, ничего.

Разговор придется отложить. Немыслимо вести его при посторонних, особенно если этими «посторонними» была Беатриса. Черт бы ее побрал! – мысленно выбранил он ни в чем не повинную Беатрису. С какой стати она безвозмездно выполняет редакционную работу и пишет короткие заметки? Только потому, что у нее есть личные средства и она обожает Барлепа.

Как-то раз Уолтер в шутку пожаловался ей на свое нищенское жалованье – шесть фунтов в неделю.

— Но «Мир» достоин того, чтобы ради него приносить жертвы, – протрещала она. – В конце концов, есть же у нас какие-то обязанности перед ближними. – «Христианские сентенции Барлепа, произносимые ее звонким трескучим голосом, производят, – подумал Уолтер, – особенно дикое впечатление». – «Мир» кое-что дает им; наш долг – поддержать его.

Ответ напрашивался сам собой: «Но мои личные средства слишком незначительны, и я не влюблен в Барлепа»; однако он не ответил ничего и позволил гусыне щипать себя. И все-таки черт бы ее побрал!

Вошла Беатриса – аккуратненькая, полненькая, хорошо сложенная женщина; она держалась очень прямо и имела очень деловитый вид.