Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 94 – Олдос Хаксли

Если бы страдание могло убивать, он свалился бы мертвый тут же, на улице.

— Но вы не имеете права покидать нас теперь, – протестовала она, – теперь, когда вы зашли так далеко, вы должны быть с нами до конца. Едемте. – Она потянула его за руку.

— Нет, нет. – Но она сказала правду. Теперь все равно: более несчастной Марджори не станет. «Если бы ее не было, – подумал он, – если бы она умерла – преждевременные роды, заражение крови…»

Спэндрелл посмотрел на часы.

— Половина четвертого. Сейчас начнется агония. – Уолтер с ужасом слушал: что, этот человек читает его мысли? – Munie des conforts de notre sainte religion^[28]. Ваше место у смертного одра, Уолтер. Не оставляйте ночь умирать в одиночестве, как собаку в канаве.

«Как собаку в канаве». Эти ужасные слова звучали для него приговором.

— Я должен идти.

Теперь, с опозданием на три часа, он был тверд. Он ушел. На Оксфорд-стрит он взял такси. Надеясь (напрасно – он это знал), что ему удастся незаметно проникнуть в дом, он расплатился с шофером у станции Чок-Фарм и прошел пешком последние двести шагов до двери дома, в котором они с Марджори занимали два верхних этажа. Он на цыпочках поднялся по лестнице, он открыл дверь с предосторожностями, словно убийца. Из комнаты Марджори – ни звука. Он раздевался, он умывался так, точно эти действия были опасны для жизни. Он потушил свет и лег в постель. Полная темнота и полное молчание. Он в безопасности.

— Уолтер!

С чувством осужденного, которого тюремщик будит утром в день казни, он ответил, стараясь придать своему голосу удивленное выражение:

— Ты не спишь, Марджори?

Он поднялся с постели и пошел, точно из камеры на эшафот, в ее комнату.

— Ты хочешь, чтобы я умерла, Уолтер?

Как собака в канаве, одна. Он сделал движение, словно желая обнять ее. Марджори оттолкнула его. Страдание мгновенно превратилось в гнев, любовь – в ненависть и обиду.

— Не лицемерь, – сказала она. – Почему ты не скажешь мне откровенно, что ты ненавидишь меня, что ты хочешь от меня избавиться, что ты будешь рад, если я умру? Почему ты не можешь быть честным и не скажешь мне?

— Зачем я буду говорить тебе то, чего нет на самом деле? – оправдывался он.

— Ты еще, пожалуй, скажешь, что ты любишь меня? – саркастически спросила она.

Он почти верил в свои слова; к тому же оно и на самом деле было так – в известном смысле.

— Да, я люблю тебя. То, другое, – это какое-то безумие. Я этого не хочу. Но я ничего не могу поделать. Если бы ты знала, каким презренным я себе кажусь, каким гнусным животным! – При этих словах все, что он выстрадал от подавленных желаний, от угрызений совести, стыда и ненависти к самому себе, как бы слилось в одну острую боль. Он страдал и жалел самого себя. – Если бы ты знала, Марджори! – И внезапно что-то как бы оборвалось в нем. Невидимая рука сжала его горло, слезы ослепили его, и какая-то сила, бывшая в нем, но не бывшая им, сотрясла все его тело и выдавила из него, помимо его воли, заглушенный нечеловеческий крик.

Когда Марджори услышала в темноте, возле себя, этот рыдающий звук, гнев ее сразу погас. Она знала только одно: он несчастен, а она любит его. Ей даже стало стыдно своего гнева и тех горьких слов, которые она произнесла.

— Уолтер! Милый! – Она протянула руки, она привлекла его к себе. Он лежал, как дитя, в ее утешающих объятиях.