Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 195 – Олдос Хаксли

Старый слуга доложил о приходе гостьи и удалился, закрывая за собой дверь мастерской.

— Как поживаете, Джон? – сказала леди Эдвард, направляясь к нему. – Говорят, вы совсем раскисли. Надеюсь, ничего серьезного?

Джон Бидлэйк даже не встал ей навстречу. Он протянул ей руку из глубины кресла, в котором он провел весь день, с ужасом размышляя о болезни и смерти.

— Да что с вами, Джон! – воскликнула леди Эдвард, усаживаясь возле него. – У вас совсем больной вид. В чем дело?

Джон Бидлэйк покачал головой.

— Бог его знает, – сказал он. Разумеется, из туманных объяснений сэра Герберта о «небольшом новообразовании в области пилоруса» он понял все. Разве его сын Морис не умер от этого пять лет тому назад в Калифорнии? Он понял; но говорить об этом он не будет. Если это высказать словами, это станет еще более ужасным, еще более непоправимым. К тому же никогда не следует выражать в словах свое знание о надвигающейся напасти, а не то у судьбы будет, так сказать, модель, по которой она сможет сформировать грядущее событие. Всегда остается какая-то смутная надежда, что, если не назвать по имени надвигающееся несчастье, это несчастье, может быть, не произойдет. Тайны личной религии Джона Бидлэйка были не менее темны и парадоксальны, чем в любой из высмеиваемых им ортодоксальных религий, предусматривающих поклонение персонифицированному богу.

— Но у вас был доктор или нет? – В тоне леди Эдвард слышалось порицание: она знала странное нерасположение, которое ее друг питал к докторам.

— Конечно, был, – раздраженно ответил он, зная, что она знает о его отношении к докторам. – Или, по-вашему, я круглый дурак? Но все они шарлатаны. Я пригласил к себе доктора с титулом «сэр». Вы, может быть, думаете, что он понял больше, чем все остальные? Он просто сказал мне на своем лекарском жаргоне то, что я еще раньше сказал ему своими словами: что у меня что-то неладно в середке. Старый мошенник! – Ненависть к сэру Герберту и ко всем докторам на мгновение оживила его.

— Но все-таки он что-нибудь сказал вам? – настаивала леди Эдвард.

Эти слова снова вызвали в его памяти мысль о «небольшом новообразовании в области пилоруса», о болезни и физическом страдании и медленно подползающей смерти. Ужас и отчаяние снова овладели им.

— Ничего особенного, – пробурчал он, отворачивая лицо.

— Так, может быть, на самом деле ничего серьезного, – попыталась успокоить его леди Эдвард.

— Нет, нет! – Старик воспринял ее легкомысленную надежду на лучшее как личную обиду. Он не хотел отдаваться во власть судьбы, сказав страшную правду. И в то же время он хотел, чтобы к нему относились так, словно правда была уже высказана, чтобы к нему относились с должным состраданием. – Дело плохо. Дело очень плохо, – повторил он.

Он думал о смерти – о смерти, которая в образе новой жизни растет и растет у него в животе, как зародыш в матке. Единственным, что было молодо и активно в его дряхлом теле, единственным, что буйно росло и жило в нем, была смерть.

Кругом по стенам мастерской висели отрывочные воспоминания о жизни Джона Бидлэйка. Два маленьких пейзажа, написанные в садах Пинчио в те дни, когда Рим только что перестал быть владением папы, – вид на колокольни и купола сквозь просвет среди падубов, две статуи, четко вырисовывающиеся на фоне неба. Рядом с ним лицо сатира, курносое и бородатое, – портрет Верлена. Лондонская уличная сцена – кебы, цилиндры, приподнятые юбки. Три этюда пухленькой румяной Мэри Беттертон, какой она была тридцать лет тому назад. И Дженни, красивейшая из всех натурщиц. Она лежит обнаженная в шезлонге, и позади нее, на подоконнике, – букет роз, а дальше – небо и белые облака, а на белом животе Дженни – огромный голубой персидский кот дремлет в позе геральдического льва, положив лапы между ее круглых маленьких грудей.