Онлайн книга «Контрапункт; Гений и богиня»
|
Леди Эдвард решила перевести разговор на другую тему. — А Люси только что вылетела в Париж, – начала она. XXV Набережная Вольтера Ветер был резкий, я забыла наушники и два с половиной часа сидела в адском шуме. Очень устала и чувствую себя, нежный Уолтер, немного сентиментально и sola sola[44]. Почему ты не здесь, чтобы разогнать нестерпимую грусть этого чудесного вечера? За окнами Лувр, река, зеленое стеклянное небо, солнце и бархатные тени. От всего этого плакать хочется. И не только от декорации. Мои руки в рукавах халата, мой почерк, даже мои голые ноги – туфли я сбросила – все это ужасно, ужасно! А мое лицо в зеркале, а мои плечи, а оранжевые розы и китайские золотые рыбки под цвет роз, а портьеры по рисункам Дюфи и все остальное, да, все, потому что здесь все одинаково прекрасно и необыкновенно, даже скучные и безобразные вещи, – все это просто невыносимо. Невыносимо! Я больше не могу терпеть – и не стану! Пятиминутный перерыв. Вот почему я позвонила Ренэ Талесиану, чтобы он приехал и выпил со мной коктейль и повез меня куда-нибудь развлекаться, malgré[45] головную боль. Я не дам Вселенной запугать меня. Ты знаешь Ренэ? Божественный человечек. И все-таки я жалею, что это не ты. Пора одеваться. A toi[46] Люси Набережная Вольтера Твое письмо утомительно. Такое нытье. И вовсе не лестно, когда человека называют ядом в крови. Это все равно что назвать человека расстройством желудка. Если не можешь писать более разумно, не пиши вовсе. Quant à moi, je m’amuse. Pas follement[47], но по мере сил, по мере сил. Театры довольно плохие, но мне нравятся: я еще не потеряла детской способности увлекаться глупой интригой. А покупать платья – такое наслаждение! Я просто любовалась собой в зеркалах у Ланвэна. Наоборот, любоваться картинами – довольно скучное занятие. Танцевать гораздо интереснее. Жизнь имела бы смысл, если бы она всегда была похожа на фокстрот с профессиональными танцорами. Но она не похожа. А если бы она была похожа, мы, вероятно, стремились бы просто ходить. По вечерам таскаюсь по монпарнасским кабакам, где своры американцев, поляков, эстонцев, румын, лапландцев, латышей, финнов, вендов и т. д., и все они (помоги нам, Господь) – художники. Не пора ли нам основать лигу по борьбе с искусством? Когда живешь в Париже, это кажется весьма актуальным. И еще мне хотелось бы встречать немного больше людей с нормальными половыми наклонностями – для разнообразия. Я не очень люблю ni les tapettes, ni les gousses[48]. А с тех пор как Пруст и Жид ввели их в моду, в этом утомительном городе только их и встречаешь. Вся моя английская респектабельность бурно протестует! Твоя Л. Набережная Вольтера Твое письмо на этот раз больше порадовало мой глаз. (Единственный стих, который я написала за всю жизнь, и к тому же экспромтом. А ведь правда неплохо?) Если бы все поняли, что счастливая или несчастная любовь – главным образом вопрос моды! Поэтическая несчастная любовь старомодна, да к тому же английские рифмы не оправдывают ее. Cuore – dolore – amore[49]: по-итальянски без этого не обойдешься. По-немецки тоже: Herz должно чувствовать Schmerz, a Liebe неизбежно полна Triebe[50]. По-английски не так. Страдания не ассоциируются с английской любовью: loves рифмуется только с gloves и turtle-doves[51]. И единственные, что, по законам английской поэзии, непосредственно взывают у англичан к их hearts, так это tarts и amorous arts[52]. |