Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 192 – Олдос Хаксли

Больше всего раздражало Глэдис то, что даже в мире ресторанчиков «Лайонз» и дешевых мест в театре мистера Куорлза не покидали его олимпийское величие и олимпийские манеры. Когда однажды вечером на лестнице, ведущей на галерку, скопилась толпа, он преисполнился праведного и громогласного негодования.

— Какое безобра-азие! – возмущался он.

— Можно подумать, что у вас билеты в королевскую ложу, – саркастически сказала Глэдис.

А когда в кафе он пожаловался, что у лососины по шиллингу и четыре пенса за порцию такой вкус, точно ее везли в Лондон не из Шотландии, а, по крайней мере, из Британской Колумбии через весь Атлантический океан, она посоветовала ему написать об этом в «Таймс». Эта идея понравилась ей; и с тех пор она по каждому поводу иронически предлагала ему написать в «Таймс». Когда он, возвышенный и разочарованный философ, жаловался на легкомыслие политических деятелей и на презренную банальность политики, Глэдис рекомендовала ему написать в «Таймс». Он распространялся об отвратительной миссис Гранди и об английском лицемерии – «Напишите в “Таймс”». «Это безобра-азие, что ни сэр Эдвард Грэй, ни Ллойд Джордж не умеют говорить по-французски» – опять «Напишите в “Таймс”». Мистер Куорлз был обижен и возмущен. До сих пор с ним никогда такого не случалось. Обычно в обществе своих любовниц он наслаждался сознанием своего превосходства. Они преклонялись и обожали его; он чувствовал себя богом. Глэдис тоже в первые дни относилась к нему так. Но, начав с молитв, она кончила насмешками. Его духовное счастье было разрушено. Если бы не телесные утешения, которые она доставляла ему как представительница своего пола, мистер Куорлз быстро исчерпал бы тему о местном самоуправлении при династии Маурья и обосновался бы у себя дома. Но Глэдис была на редкость чистым образцом самки как таковой. Это было сильнее мистера Куорлза. Как индивид она огорчала его и отталкивала своими насмешками; но привлекательность ее как представительницы пола, как самки пересиливала это отвращение. Несмотря на издевательства, мистер Куорлз снова и снова возвращался к ней. Вопрос об индусском самоуправлении требовал все большего внимания.

Поняв свою силу, Глэдис начала отказывать ему в том, чего он желал: может быть, при помощи шантажа удастся вызвать его на щедрость, не очень свойственную ему от природы? Возвращаясь в такси после скромного обеда в «Лайонзе» и сеанса в дешевом кино, она оттолкнула его, когда он попытался искать у нее обычных утешений.

— Оставьте меня в покое! – огрызнулась она и через секунду добавила: – Скажите шоферу, чтобы он сначала ехал ко мне: я сойду там.

— Но, дорогое дитя!.. – запротестовал мистер Куорлз: разве она не обещала поехать к нему?

— Я передумала. Скажите шоферу.

Мысль о том, что после трех дней лихорадочных предвкушений ему придется провести вечер в одиночестве, была мучительна.

— Но, Глэдис, милая…

— Скажите шоферу!

— Но это сли-ишком жестоко! Почему вы такая недобрая?

— А вы бы написали об этом в «Таймс», – был ее ответ. – Я скажу шоферу сама.

После мучительной бессонной ночи мистер Куорлз вышел, как только открылись магазины, и за четырнадцать гиней купил часы с браслетом.

Реклама зубной пасты гласила: «Дентол». Но на картинке были изображены фокстротирующие юноша и девушка, показывающие друг другу зубы в жемчужной влюбленной улыбке, а слово начиналось с буквы «Д», поэтому маленький Фил без запинки прочел: