Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 172 – Олдос Хаксли

Все это прекрасно, но все-таки, спрашивала она себя, чего ради люди обращают столько внимания на подобные вещи? Вместо того чтобы просто жить. По-видимому, мужчинам скучно «просто жить». Она открыла книгу на другой странице. «Каждый раз, когда англичане отвоевывали себе в какой-нибудь области свободу, они расплачивались за нее новым рабством. Гибель феодализма усилила королевскую власть. Во время реформации мы сбросили с себя ярмо догмата о непогрешимости папы, но зато приняли догмат божественного права короля. Кромвель уничтожил это божественное право, но навязал нам тиранию землевладельцев и буржуазии. Теперь тирания землевладельцев и буржуазии разрушается, но на смену ей идет диктатура пролетариата. Снова провозглашена непогрешимость – на этот раз не папы, а большинства, – непогрешимость, верить в которую принуждает нас закон. “Свободные британцы” стремятся к новой реформации, к новому политическому перевороту. Мы отвергаем диктатуру пролетариата, подобно тому как наши отцы отвергли божественное право короля. Мы отрицаем непогрешимость большинства, как они отрицали непогрешимость папы. “Свободные британцы” борются за…» Элинор никак не удавалось перевернуть страницу. Борются за что? – думала она. За диктатуру Эверарда и непогрешимость Уэбли? Она подула; непокорные страницы разошлись.

«…за справедливость и свободу. Они стремятся к тому, чтобы правили лучшие, каково бы ни было их происхождение. Карьера должна быть открыта перед каждым, кто обладает способностями. Это и есть справедливость. Они требуют, чтобы каждый вопрос разрешался беспристрастно, разумно, независимо от партийных предрассудков или от мнения бессмысленного большинства. Это и есть свобода. Тот, кто воображает, будто свобода есть синоним всеобщего избирательного права…» Хлопнула входная дверь; в холле раздался громкий голос. На лестнице послышались громкие, поспешные шаги; весь дом дрожал от них. Дверь в кабинет распахнулась, точно позади нее взорвалась бомба. В комнату со взрывом громких извинений и приветствий вошел Эверард Уэбли.

— Как мне заслужить ваше прощение? – воскликнул он, сжимая ее руки. – Но если бы вы знали, в каком водовороте я живу! Какое счастье снова видеть вас! Вы ничуть не изменились. По-прежнему прекрасны. – Он пристально посмотрел на нее. – Все те же спокойные светлые глаза, все те же полные, грустные губы. И какой у вас чудесный вид.

Она улыбнулась ему в ответ. У него были очень темные глаза: издали казалось, что они состоят из одного зрачка. Красивые глаза, думала она, но слишком волнуют своим пристальным, блестящим взглядом. Несколько мгновений она смотрела ему прямо в глаза, потом отвернулась.

— Вы тоже, – сказала она, – вы все такой же. Но почему, собственно, мы должны меняться? – Она снова посмотрела ему в лицо и заметила, что он все еще не спускает с нее пристального взгляда. – Десять месяцев и путешествие в тропики не делают человека другим.

— Слава богу! – засмеялся Эверард. – Пойдемте позавтракаем. – А Филип? – спросил он, когда им подали рыбу. – Он тоже все такой же?

— Еще более такой же, если это возможно.

— Еще более такой же. – Эверард кивнул. – Понятно. Этого следовало ожидать. Зрелище дикарей, разгуливающих в чем мать родила, должно было укрепить его скептическое отношение к вечным истинам.