Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 169 – Олдос Хаксли

Машина повернула вниз по Уайтхоллу.

— Мне доставляет удовольствие думать о чиновниках.

— А мне нет, – сказала Элинор.

— Скребут по бумаге, – продолжал Филип, – с утра до вечера, чтобы дать нам возможность жить в мире и спокойствии. Скребут и скребут, и вот результат – Британская империя. Как удобно, – добавил он, – жить в мире, где можно поручить другим заниматься всеми скучными делами, начиная от управления страной и кончая приготовлением колбас.

У ворот конногвардейских казарм неподвижно, как статуи, стояли конные часовые. У Кенотафа пожилая леди стояла, закатив глаза и бормоча молитву над «Кодаком», с помощью которого она собиралась сделать моментальный снимок с душ девятисот тысяч убитых. Чернобородый сикх в сиреневом тюрбане вышел от Гриндли. Биг-Бен показывал двадцать семь минут двенадцатого. Дремал ли в этот час какой-нибудь маркиз в библиотеке палаты лордов? Компания американцев выгрузилась из туристского автобуса у дверей Вестминстерского аббатства. Посмотрев назад сквозь окошечко в кожаном верхе машины, Филип и Элинор убедились, что госпиталь по-прежнему нуждается в пожертвованиях.

Дом Джона Бидлэйка находился на Гровенор-роуд, он выходил на Темзу.

— Пимлико, – мечтательно сказал Филип, когда они подъехали. Он рассмеялся. – Помнишь ту глупую песенку, которую всегда распевал твой отец?

— «Мы в Пимлико с тобой пойдем», – продекламировала Элинор.

— «А дальше стих не напечатан» – не забывай. – Оба засмеялись, вспомнив комментарии Джона Бидлэйка: «А дальше стих не напечатан». – Он не напечатан во всех антологиях. Я так и не мог узнать, что же произошло, когда они попали в Пимлико. Это мучило меня несколько лет. Ничто так не воспламеняет воображение, как вычеркивание из книг неприличных мест.

— Пимлико, – повторил Филип. Старик Бидлэйк, думал он, превратил Пимлико в своего рода Олимп в духе Рабле. Эта фраза понравилась ему. Только придется поставить вместо «Рабле» – «Гаргантюа». Для тех, кто никогда не читал Рабле, его имя ассоциируется только с похабщиной. Ну что ж, тогда Олимп в духе Гаргантюа. О Гаргантюа они хоть понаслышке знают, что он был очень большой.

Джон Бидлэйк, сидевший у камина в своей мастерской, меньше всего походил на олимпийца: он казался не выше своего роста, как обычно, а наоборот – ниже. Он подставил Элинор щеку для поцелуя и вяло пожал руку Филипу.

— Рад вас видеть, – сказал он. Его голос потерял звучность: в нем не слышалось больше громких раскатов веселого хохота. Он говорил без всякого одушевления. Налитые кровью глаза были тусклы. Он похудел и постарел.

— Как ты себя чувствуешь, отец? – Элинор была удивлена и огорчена. Никогда еще она не видела отца таким.

— Неважно, – ответил он, качая головой, – неважно. С внутренностями что-то не в порядке. – Старый лев неожиданно зарычал по-прежнему. – И для чего только нужна вся эта требуха внутри нас; Бог вздумал поиздеваться над людьми, когда создал их такими. – Рычание стало жалобным. – Не понимаю, что творится у меня во внутренностях. – Он уже не рычал, а скулил. – Что-то очень неприятное. Чувствую себя отвратительно. – И старик со всеми подробностями описал симптомы своей болезни.

— Ты был у доктора? – спросила Элинор, когда он кончил.

Он покачал головой.

— Не верю я им. Все равно от них никакого толка. – На самом деле он испытывал перед докторами суеверный страх. Он боялся появления этих зловещих птиц у себя в доме.