Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 166 – Олдос Хаксли

— Вы о-очень пунктуальны, дорогая, – сказал он, протягивая ей руку.

Глэдис была несколько смущена холодностью его приветствия. После того что произошло в последний раз, она ожидала более нежного приема.

— Разве? – сказала она, потому что ей больше нечего было сказать; и так как человеческие существа располагают для выражения своих многочисленных эмоций весьма ограниченным количеством звуков и гримас, она рассмеялась, точно ее что-то позабавило, тогда как на самом деле она была удивлена и обескуражена. На языке у нее вертелся вопрос, почему он не поцеловал ее, неужели она ему надоела –уже надоела. Но она решила подождать.

— Почти слишком пунктуальны, – продолжал Сидни. – Мой поезд возмутительно опоздал. Возмутительно! – Он излучал негодование.

— Вишь ты! – сказала Глэдис. Внешняя утонченность иногда вдруг спадала с ее речи, которая становилась неприкрыто простонародной.

— Просто возмути-ительно! – сказал Сидни. – Поезда не должны опаздывать. Придется написать начальнику станции на Ливерпуль-стрит. Не знаю, – добавил он с еще более важным видом, – может быть, следовало бы написать и в «Таймс».

На Глэдис эти слова произвели впечатление. Мистер Куорлз на это и рассчитывал. Если оставить в стороне удовлетворение чувственных желаний, самым приятным в этих его сексуальных каникулах было то, что он проводил их с такими женщинами, на которых он «производил впечатление». Чувствовать себя безусловно высшим и искренне обожаемым было для Сидни не меньшим удовольствием, чем сами объятия. Уезжая в город, он отдыхал не только от нравственного образа жизни, но и от того чувства приниженности, которое неуклонно преследовало его повсюду: дома, в парламенте, в конторе. Он хотел быть человеком не только «страстным», но и великим.

Громы, которые метал Сидни, производили на Глэдис нужное впечатление. Но вместе с тем они ее забавляли. Для нее, принадлежавшей к миру бедных и терпеливых рабов заработной платы, которые мирятся с житейскими невзгодами как с явлениями природы, не зависящими ни от действий, ни от желаний людей, мистер Куорлз был олимпийцем. Он был одним из богатых; богатые не мирятся с невзгодами: они пишут письма в «Таймс», они нажимают пружины, используют свое влияние, подают формальные иски при содействии всегда дружелюбной и услужливой полиции. Глэдис это казалось удивительным, но в то же время очень комичным. В поведении Сидни было что-то чрезмерно шумное и бестолковое. Он слишком напоминал мюзик-холльную пародию на самого себя. Она восхищалась, она прекрасно понимала экономическую и социальную подоплеку поведения Сидни (именно это заставило ее так легко стать любовницей). Но, кроме того, она смеялась. Ей недоставало почтительности.

Мистер Куорлз открыл дверь гостиной и пропустил Глэдис вперед.

— Марш! – сказала Глэдис и вошла.

Он пошел следом за ней. У нее на затылке темные вьющиеся волосы оканчивались стрелкой, обращенной вниз, к спинному хребту. На ней было тонкое зеленое платье. Сквозь полупрозрачную материю чуть ниже подмышек виднелась линия, где кончалось белье и начиналось голое тело. Черный лакированный пояс косо спускался на бедра; при каждом шаге он с ритмической равномерностью подпрыгивал на ее левом бедре. Чулки были цвета загара. Выросший в эпоху, когда женщины – насколько можно было судить по внешнему виду – передвигались на колесах, мистер Куорлз был особенно восприимчив к икрам, считал современную моду замечательной и никак не мог отделаться от мысли, что молодые женщины, одевающиеся по моде, совершают это неприличие специально ради него, для того чтобы он стал их любовником. Его глаза следовали за изгибами блестящего коричневатого фильдеперса. Но больше всего привлекал его сегодня черный кожаный пояс, подскакивавший на левом бедре с регулярностью механизма при каждом ее шаге. Сидни воспринимал это подпрыгивание как призыв всего неиндивидуализированного вида, всей женской половины человеческого рода.