Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 165 – Олдос Хаксли

Сидни покачал головой.

— Эти книги, – сказал он с важным видом, – есть только в музее.

Рэчел вздохнула: лишь бы только эта женщина оказалась достаточно опытной – настолько, чтобы самой не попасть в беду, однако не настолько, чтобы наделать неприятностей мистеру Куорлзу.

— Пожалуй, завтра я поеду в город вместе с вами, – объявил он утром накануне дня отъезда Филипа и Элинор.

— Опять? – спросила миссис Куорлз.

— Там есть один вопрос насчет этих проклятых индусов, – объяснил он, – который мне просто необходимо выяснить. Я надеюсь найти то, что мне нужно, в книге Праматханатха Банерджи. Или, может быть, об этом говорится у Радакхумуда Мукерджи. – Он произносил их имена внушительным тоном специалиста. – Это относительно ме-естного самоуправления в эпоху Маурья. Такой, знаете ли, демократизм, несмотря на деспотическую центральную власть. Например…

Сквозь дымовую завесу миссис Куорлз уловила очертания женской фигуры.

После завтрака Сидни удалился в свой кабинет и занялся утренним кроссвордом. Разновидность лука, шесть букв. Предвкушение завтрашнего дня не давало ему сосредоточиться. Ее груди, думал он, ее гладкая белая спина… Может быть, «порей»? Не годится: всего пять букв. Подойдя к книжному шкафу, он взял Библию; ее тонкие страницы зашелестели в его руках: «Живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями; два сосца твои – как два козленка, двойни серны». Соломон говорил за него, и какими величавыми словами! «Округления бедер твоих как ожерелье, дело рук искусного художника». Он перечел эти слова вслух. У Глэдис была прекрасная фигура. «Живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино». Восточные люди знали, что такое страсть. Принимая похотливость за страсть, мистер Куорлз считал себя очень страстным человеком. «Чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями». Страсть достойна уважения, в некоторых странах ее даже уважает закон. Поэты считают ее священной. Он целиком соглашался с поэтами. Но «как два козленка, двойни серны» – неподходящее сравнение: Глэдис была пухленькая, хотя и не жирная, тело у нее было упругое. Тогда как серны… Сидни считал себя человеком сильных страстей, положительно благородной и героической фигурой. «Запертый сад – сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник: рассадники твои – сад с гранатовыми яблоками, с превосходными плодами, киперы с нардами. Нард и шафран, аир и корица со всякими благовонными деревами, мирра…» Ну конечно же, это – чеснок! Шесть букв. Разновидность лука. «Мирра и алой со всякими лучшими ароматами».

На следующее утро их поезд опоздал почти на двадцать минут.

— Возмути-ительно! – повторял мистер Куорлз, взглядывая на часы. – Невыносимо!

— Ты, как видно, очень торопишься к своим индусам, – улыбнулся из своего угла Филип.

Его отец нахмурился и перевел разговор на другую тему. На Ливерпуль-стрит они разъехались в разные стороны: Сидни в одном такси, Филип и Элинор – в другом. Сидни приехал на свою квартиру как раз вовремя. Когда раздался звонок, он еще смывал дорожную грязь со своих больших мясистых рук. Он поспешно ополоснул их и вытерся, затем, придав своему лицу должное выражение, вышел в переднюю и открыл дверь. Это была Глэдис. Он принял ее с королевской снисходительностью, подняв подбородок, откинув плечи, выпятив грудь, но улыбаясь ей сверху вниз (Глэдис называла себя petite^[40]) и милостиво подмигивая ей сквозь полуопущенные веки. Ему в ответ улыбнулось наглое, вульгарное курносое личико. Но не ее лицо привело мистера Куорлза в Лондон, не индивидуальная Глэдис Хелмсли: его влекла в ней женщина как таковая, ее «фигу’а», как иносказательно формулировал это Сидни.