Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 170 – Олдос Хаксли

— А следовало бы. – Она принялась уговаривать.

— Ладно, – ворчливо согласился он наконец. – Зови уж своих шарлатанов. – Но втайне он был даже доволен. Он давно уже хотел поговорить с доктором, но до сих пор суеверие оказывалось сильнее этого желания. Теперь зловещий врач придет, но не по его приглашению – по приглашению Элинор. Он за это не отвечает, значит, судьба накажет не его. Верования старого Бидлэйка были крайне запутанными.

Разговор перешел на другие темы. Теперь, когда выяснилось, что он, ничем не рискуя, может посоветоваться с доктором, Джон Бидлэйк сразу повеселел.

— Он меня беспокоит, – сказала Элинор, когда они ехали от него.

Филип кивнул.

— Семьдесят три года – не шутка. И он теперь уже не кажется моложе своих лет.

«Какая красивая голова!» – думал он. Он жалел, что не умеет рисовать. Словами этого не передашь. Конечно, можно описать – до последней морщинки. А чего этим достигнешь? Описания медлительны. А лицо воспринимаешь сразу. Одно слово, одна фраза – вот что нужно. «Одряхлевшая античная статуя». Да, это кое-что передаст. Но только это не годится. В цитатах есть что-то глупо-педантичное. Пожалуй, лучше «пергаментное изваяние». «У камина, сгорбившись, сидело пергаментное изваяние того, кто некогда был Ахиллом». Это уже ближе к цели. Без водянистых описаний. Всякий человек, хоть раз видевший Дискобола, державший в руках переплетенную в пергамент книгу, слышавший об Ахилле, увидит в этой фразе Джона Бидлэйка. А те, кто никогда не видел греческих статуй и не читал рассказа об Ахилле в книге, переплетенной в сморщенную от старости овечью кожу? Ну, до них ему нет никакого дела. «И все-таки, – подумал он, – это слишком литературно, слишком изысканно». Элинор прервала молчание.

— Интересно, как выглядит Эверард теперь, когда он стал великим человеком. – Мысленно она увидела энергичное лицо, огромную, но подвижную фигуру. Быстрота и натиск. Он в нее влюблен. А она? Нравится он ей или она ненавидит его?

— Интересно, начал он уже щипать людей за ухо, как Наполеон? – рассмеялся Филип. – Впрочем, это только вопрос времени.

— И все-таки, – сказала Элинор, – он мне нравится. – Насмешка Филипа ответила на тот вопрос, какой она себе задавала.

— Мне тоже. Но разве нельзя смеяться над тем, что любишь?

— Ты вечно смеешься надо мной. Это оттого, что ты любишь меня?

Он поцеловал ей руку.

— Я обожаю тебя и никогда над тобой не смеюсь. Я отношусь к тебе вполне серьезно.

Элинор посмотрела на него. Теперь она не улыбалась.

— Иногда ты доводишь меня до белого каления. Скажи, что стал бы ты делать, если бы я ушла к другому мужчине? Огорчился бы ты хоть капельку?

— Я был бы глубоко несчастен.

— В самом деле? – Она посмотрела на него. Филип улыбался; он был за тысячи миль от нее. – Знаешь, мне хотелось бы проделать этот опыт, – сказала она, нахмурившись. – Но будешь ли ты несчастен? Я хочу знать наверное.

— А вместе с кем ты будешь его проделывать?

— В этом-то все несчастье. Почти все мужчины просто невыносимы.

— Какой комплимент для меня!

— Но ты тоже невыносим, Фил. Пожалуй, ты даже самый невыносимый из всех. А хуже всего то, что, несмотря на все это, я тебя люблю. И ты это знаешь. Да, знаешь и пользуешься этим. – Машина подъехала к тротуару. Элинор достала зонтик. – Но смотри, – сказала она, вставая, – меня нельзя без конца эксплуатировать. Мне надоело давать, ничего не получая взамен. На днях я начну подыскивать себе другого мужчину. – Она вышла из такси.