Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 144 – Олдос Хаксли

— И все-таки, – продолжала миссис Куорлз после долгого молчания, – в известном смысле было бы даже лучше, если бы он пошел на войну. Нет, не подумайте, что во мне говорит патриотизм. Но если бы знать наверное, что его не убьют и не изувечат, война принесла бы ему пользу. Да, конечно, для него это было бы тяжело, болезненно, но все-таки полезно: война могла бы разбить его скорлупу, освободить его из добровольной тюрьмы. Освободить эмоционально; его интеллект и так достаточно свободен. Пожалуй, даже слишком свободен, на мой старомодный вкус. – И она грустно улыбнулась. – Ему не хватает другой свободы: он не умеет свободно двигаться в мире людей, не может избавиться от своего безразличия.

— Но ведь это безразличие у него в характере, – возразила Элинор.

— Отчасти. Но привычка усилила его. Если бы ему удалось избавиться от этой привычки, он стал бы много счастливее. Он это знает, но ничего не может с собой поделать. Если бы кто-нибудь ему помог… Но война – это была последняя возможность, и обстоятельства не дали воспользоваться ею.

— Слава богу!

— Что ж, может быть, вы и правы.

Катер пристал. Они сошли на берег. Стояла ужасающая жара, мостовая была раскалена, воздух насыщен пылью. Скаля белые зубы, сверкая черными влажными глазами, жестикулируя, как танцовщик, какой-то оливковый джентльмен в феске уговаривал их купить ковры. Элинор предложила прогнать его. Но Филип сказал:

— Не стоит тратить сил. Слишком жарко. Пассивное сопротивление: сделаем вид, что мы не понимаем.

Они шли, как мученики по арене; и, как голодный лев, джентльмен в феске носился вокруг них. Если не ковры, тогда, может быть, искусственный жемчуг? Нет? Тогда настоящие гаванские сигары по полтора пенса за штуку? Или целлулоидный гребень? Или поддельный янтарь? Или почти настоящие золотые запястья? Филип продолжал отрицательно качать головой.

— Красивые кораллы. Красивые скарабеи, очень старинные. – Обольстительная улыбка стала похожей на звериный оскал.

Элинор заметила мануфактурный магазин, который она искала. Они пересекли улицу и вошли.

— Спасены! – сказала она. – Сюда он не посмеет войти. Мне даже жутко стало: а вдруг он начнет кусаться. Бедняга! Надо будет что-нибудь у него купить. – И она обратилась к приказчику, стоявшему за прилавком.

— Пока ты покупаешь, – сказал Филип, предвидя, что Элинор будет выбирать бесконечно долго, – я схожу за папиросами.

Он вышел на раскаленную улицу. Человек в феске дожидался его. Он бросился к Филипу и схватил его за рукав. В отчаянии он решил пойти с последнего козыря.

— Красивые открытки, – конфиденциально шепнул он, вынимая из внутреннего кармана конверт. – Очень неприлично. Всего десять шиллингов.

Филип смотрел непонимающим взглядом.

— Не говорю по-английски, – сказал он и заковылял по улице. Человек в феске не отставал.

— Très curieuses, – сказал он. – Très amusantes. Moeurs arabes. Pour passer le temps à bord. Soixante francs seulement^[33].

Но лицо Филипа оставалось все таким же непонимающим.

— Molto artistiche. – Человек в феске решил перейти на итальянский. – Proprio curiose. Cinquanta franchi^[34]. – Он посмотрел на безнадежно пустое лицо Филипа. – Hübsch, – не унимался он. – Sehr geschlechtlich. Zehn Mark^[35]. – (Ни один мускул не дрогнул.) – Мuу hermosas, muy agraciadas, mucho indecorosas^[36], – снова попробовал он. – Skon bref kort. Liderlig fotografi’bild. Nakna jungfrun. Verklig smutsig^[37]. – Филип – явно не скандинав. Может быть, славянин? – Sprosny obraz^[38], – льстиво сказал человек в феске. Не подействовало. Может быть, португальский поможет? – Photographia deshones-ta^[39], – начал он.