Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 147 – Олдос Хаксли

Беатриса Гилрэй была последней каплей. Чаша терпения мисс Коббет переполнилась, когда Беатриса водворилась в редакции, больше того: Беатриса стала сама писать для журнала. Мисс Коббет утешалась тем, что Беатриса писала только короткие заметки, которых все равно никто не читает. Но все-таки обида была горькая. Она, Этель, гораздо более культурна, чем эта дура Беатриса, и к тому же гораздо более умна. Беатрисе разрешали писать только потому, что у нее есть деньги. Она вложила в журнал тысячу фунтов. Она работала безвозмездно, и к тому же работала как лошадь, именно так, как работала вначале сама мисс Коббет. Теперь мисс Коббет старалась работать как можно меньше. Теперь она отстаивала свои права, никогда не приходила ни на минуту раньше, никогда не уходила ни на минуту позже установленного времени. Она делала ровно столько, сколько полагалось. Барлеп был раздражен, обижен, огорчен; ему придется или больше работать самому, или нанять второго секретаря. Как раз в это время Провидение послало Беатрису. Она взяла на себя всю техническую работу, на которую теперь у мисс Коббет не оставалось времени. Чтобы вознаградить ее за техническую работу и за тысячу фунтов, Барлеп разрешил ей писать. Разумеется, она не умела писать, но это не важно: все равно коротких заметок никто не читает.

Когда Барлеп переселился в дом Беатрисы Гилрэй, чаша гнева мисс Коббет переполнилась. В первую минуту она вздумала было предостерегать Беатрису от ее нового жильца. Но ее бескорыстная забота о репутации и девственности Беатрисы была слишком явно, хотя и против ее воли, окрашена личной неприязнью к Барлепу. Единственным результатом ее вмешательства был резкий отпор со стороны раздраженной Беатрисы.

— Она просто нестерпима, – жаловалась Беатриса Барлепу, не входя, впрочем, в детальное обсуждение тех причин, которые заставили ее считать мисс Коббет нестерпимой.

У Барлепа был вид милосердного Христа.

— Да, с ней трудно, – признал он, – но она достойна жалости: у нее была нелегкая жизнь.

— Не понимаю, почему это может служить оправданием, – протрещала она.

— Нужно быть снисходительным, – сказал Барлеп, мотая головой.

— Будь я на вашем месте, – сказала Беатриса, – я не потерпела бы ее здесь. Я бы выставила ее.

— Нет, этого я не могу сделать, – ответил Барлеп, медленно пережевывая слова, точно весь спор происходил внутри его самого. – По крайней мере при данных обстоятельствах. – Он улыбнулся улыбкой в стиле Содомы, тонкой, духовной и слащавой, и еще раз мотнул своей темноволосой романтической головой. – Эти обстоятельства несколько своеобразны. – Он выражался весьма туманно, не объясняя, в чем именно заключались эти своеобразные обстоятельства, и с таким смущением, точно он стеснялся хвалить самого себя. Беатрисе предоставлялось догадываться, что он держит мисс Коббет из милости. Она преисполнилась восхищения и жалости – восхищения его добротой и жалости к нему, такому беспомощному в неблагодарном мире.

— И все-таки, – сказала она, и вид у нее был воинственный, а слова ее были как резкие удары молоточком, – я не понимаю, почему вы позволяете третировать себя. Я лично не потерпела бы подобного обращения.

С тех пор она пользовалась всяким случаем, чтобы придраться к мисс Коббет и нагрубить ей. Мисс Коббет в ответ огрызалась и язвила. В редакции «Литературного мира» разгорелась война. А Барлеп парил где-то наверху, не принимал участия в битвах, но не совсем беспристрастный, подобно Богу, отдающему предпочтение добродетели, каковую в данном случае воплощала Беатриса.