Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 149 – Олдос Хаксли

— А, вот и палач, – со смехом сказал Барлеп. – Я хочу умереть как мужчина. – Он расстегнул пижаму. Грудь у него была белая и упитанная; ребра едва намечались под мускулами; между сосками протянулась полоса темных курчавых волос. – Будьте безжалостны, – пошутил он. – Я готов. – Его улыбка была игриво-нежной. Беатриса откупорила склянку и налила душистого масла на ладонь правой руки.

— Возьмите бутылку, – приказала она, – и поставьте на стол.

Он исполнил.

— Ну, – сказала она, когда он снова лег, и принялась растирать его.

Ее рука скользила взад и вперед по его груди, энергично, деловито. А когда правая рука устала, она принялась растирать его левой, взад и вперед, взад и вперед.

— Вы как маленькая паровая машина, – сказал Барлеп, улыбаясь игриво и нежно.

— Я и чувствую себя машиной, – ответила она. Но это была неправда: она чувствовала себя чем угодно, только не машиной. Ей пришлось преодолеть какой-то страх, прежде чем она решилась дотронуться до его белой упитанной груди. Конечно, эта грудь не была безобразной или отталкивающей. Напротив, она была скорее красива своей гладкой белизной и мускулистой плотностью. Она была как торс статуи. Да, статуи. Только у этой статуи были темные вьющиеся волосы на груди и маленькая родинка, то поднимавшаяся, то опускавшаяся от биения сердца. Статуя жила; и в этом было что-то волнующее. Белая обнаженная грудь была прекрасна; но она была почти отталкивающе живой. Прикоснуться к ней… Она внутренне вздрогнула от страха и рассердилась на себя за свою глупость. Она проворно разогнула руку и принялась растирать. Ее ладонь быстро скользила по смазанной маслом коже. Ее рука ощущала теплоту его кожи. Сквозь кожу она чувствовала твердые кости. Жесткие волосы щекотали ее пальцы, а маленькие соски были твердые и упругие. Она снова вздрогнула, но было что-то приятное в чувстве страха и в преодолении его; было странное наслаждение в той тревоге и отвращении, которые разливались по ее телу. Ее движения были энергичны и равномерны, как работа паровой машины; но внутри она чувствовала себя такой трепетно и раздвоенно живой!

Барлеп лежал, закрыв глаза, слегка улыбаясь: было так приятно покориться, отдаться на милость победителя. Он наслаждался, чувствуя себя беспомощным ребенком; он был в ее руках, как ребенок, собственность своей матери и ее игрушка; он больше не принадлежал себе. Ее холодные руки прикасались к его груди; его плоть была пассивной и безвольной, как глина, в ее сильных, холодных руках.

— Устали? – спросил он, когда она остановилась в третий раз, чтобы переменить руку. Он открыл глаза и посмотрел на нее. Она покачала головой. – Со мной столько беспокойства, как с больным ребенком.

— Глупости, никакого беспокойства.

Но Барлепу обязательно хотелось жалеть ее и просить у нее прощения.

— Бедная Беатриса! – сказал он. – Как много вам приходится возиться со мной! Мне так стыдно.

Беатриса только улыбнулась. Она больше не содрогалась от беспричинного отвращения. Она чувствовала себя необыкновенно счастливой.

— Готово! – наконец сказала она. – А теперь – компресс. – Она открыла картонную коробку и развернула оранжевую вату. – Весь вопрос в том, как сделать, чтобы она держалась у вас на груди. Я думаю, ее можно укрепить бинтом. Два или три оборота вокруг туловища. Как вы думаете?