Книга Аркадия, страница 164 – Эрин Дум

— Завтра все будут смотреть на нас, – сказала она, не оборачиваясь.

Я молчал, уловив легкую дрожь в ее голосе.

— Станут говорить о том, что произошло вчера, о тебе и обо мне. О том, как жалко я бросилась к тебе. Будут смеяться, что я плакала перед всеми…

— Никто не будет смеяться над тобой.

— Ты не можешь знать наверняка.

Я провел носом по ее шее, как шакал, стерегущий добычу.

— Еще как могу.

— Почему ты так уверен?

— Потому что, если кто‐то попробует, закопаю его живьем.

Убедившись, что она дышит тихо и ровно, я отстранился и сел. Она наблюдала, как я провожу ладонями по волосам, потом нахожу сигарету за ухом, вытаскиваю и сую в рот. Привычка держать ее между зубами давала возможность выпускать пар без вреда для окружающих.

— Все будет нормально. Я разберусь. И если кто‐то осмелится сказать тебе хоть слово, придешь ко мне, и я быстро выбью из него дурь.

Я прикурил чуть влажную сигарету. В комнате повисла тишина.

Мирея, казалось, состоит из того, что мир выбрасывает: из осколков и обломков снов, из детской радости и наивности, которые взрослые утрачивают, но которые остаются где‐то в глубинах памяти. В ней жила именно та красота, из‐за которой я начинал сомневаться, действительно ли мир так мерзок.

Мирея перевела взгляд на мой торс. На секунду будто замерла, словно боролась сама с собой, а потом медленно потянулась ко мне и прижалась, свернувшись у меня на груди, как будто нашла укрытие.

Я застыл, едва сдерживая порыв броситься на нее. Голос в голове подстрекал схватить ее за волосы, поднять лицо и с жадностью целовать до изнеможения. Тяжело находиться так близко к ней, ведь бо́льшую часть времени приходится думать только о том, в каких местах я не должен трогать ее. Я забыл, каково это, когда она ведет себя спонтанно, и легче не становилось.

Ее голова лежала на моей груди, и я заметил, что она вцепилась в мою футболку. Она снова начала мне доверять. Снова впускала меня в свою жизнь.

Внутри что‐то сжалось, я затянулся сигаретой и выпрямил руку, упершись ею в колено.

— Как твоя мама?

Она вздрогнула. Прижалась щекой и не ответила. Я наклонился ниже, навис над ней, волосы упали на лицо, и мягко позвал ее:

— Эй!

— Сказали, что это не тот наркотик, – глухо ответила она. Похоже, она связалась с какими‐то зависимыми у станции. Никто из центра не планировал сопровождать ее в тот день. Она мне соврала. Я должна сегодня пойти туда.

Я не трогал ее. Стряхнул пепел в пепельницу на тумбочке и продолжил курить, глядя прямо перед собой.

— Я ей поверила, – прошептала она, – поверила. А должна была позвонить в центр, спросить, убедиться, но я захотела ей поверить. Если бы так не сделала, этого не случилось бы. Я смогла бы ей помешать…

Она снова принялась винить себя, а во мне шевельнулось странное чувство, я, прикрыв глаза, глубже затянулся. Свободной рукой я обнял Мирею за талию и притянул ближе. Медленно и решительно просунул руку под майку, обнажая нежную кожу на боку, и большим пальцем провел по изогнутому шраму. Ее тело напряглось как натянутая струна.

Она не двигалась, пока не понимая, что я делаю, но когда она уловила смысл моих движений и нежность прикосновений, я почувствовал, как она успокаивается. Прерывисто вздохнула, будто я утешал ее так, как никто прежде.