Книга Аркадия, страница 165 – Эрин Дум

— Ты не несешь ответственности за поступки другого взрослого человека, – тихо сказал я, продолжая гладить ее. – Она могла сделать это и тогда, когда приходила к тебе. В любой другой день. Твоя мать сама совершает свой выбор, Зверушка, и тебе остается только принять его. Ты можешь быть рядом, продолжать поддерживать ее, переживать за нее, мотивировать идти дальше к свету, где ты будешь ее ждать. Но взять на себя ответственность за ее решения ты не можешь. И ты сама это понимаешь.

— Мне одиноко, – прошептала она.

— Ты не одна, – выдохнул я с трудом, – я с тобой.

Мирея прижалась ко мне, будто хотела слиться со мной. Потом подняла глаза – огромные, беззащитные – и, потянувшись, коснулась теплыми, чуть припухшими губами моих. У нее самые мягкие губы из всех, что я когда‐либо целовал, и они сводили меня с ума.

Во рту остался привкус отчаяния, а в голове – сплошные короткие замыкания – одно за другим, дыхание перехватывало.

Сердце бешено забилось, когда я ответил на поцелуй. Кровь закипела, я хрипло вздохнул, поднимая руку с сигаретой, чтобы притянуть ее за затылок. Мирея целовала нежно, но настойчиво, словно хотела забрать мою душу. А я уже был настолько переполнен чувствами к ней, что ощущал мучительную боль и навязчивое наслаждение, проникая языком в ее рот так медленно, как эта хрупкая и изысканная девочка требовала.

Каждый раз, целуя ее, я клялся себе, что это последний раз, что больше не поддамся, не стану желать ее снова, как пес, жаждущий ласки. Отпущу ее, даже выгоню силой, если только это поможет уберечь ее от меня и от угрозы, исходящей от моего отца.

Но все это чушь, ведь я хотел, чтобы она осталась, чтобы смотрела на меня и улыбалась. Мне так хотелось, чтобы она поняла, что значит раствориться в чьем‐то дыхании всем существом.

На миг я попытался представить, какой была бы моя жизнь, если бы я знал ее с детства. Наверное, сначала мы дрались бы. Зная себя и ее, предположил, что мы катались бы по земле, вцепившись друг другу в волосы, ругались. А потом, взрослея, я понял бы, насколько она красива. Какие у нее черные волосы, как нежно густые ресницы обрамляют дикие глаза, сверкающие, как гладь озера ночью.

Я точно ревновал бы ее – до безумия. Считал бы, что она принадлежит мне, и взгляды других мальчишек бесили бы меня.

Уверен на все сто, она в конце концов возненавидела бы меня, я же точно влюбился бы.

А что сейчас? Сейчас ты ведь не ревнуешь ее, не считаешь своей, не вырвешь глаза тому, кто посмеет на нее посмотреть, будто хочет увести ее?

— Нет.

Я отстранился от нее, все еще чувствуя вкус ее губ, а Мирея опустилась на кровать, волосы рассыпались по плечам. Она растерянно заморгала, и я отодвинулся к краю кровати, прежде чем она успела увидеть мою эрекцию и то, как от ярости, что жгла грудь изнутри, все тело напряглось.

Я потушил сигарету в пепельнице и провел тыльной стороной ладони по губам, чтобы скрыть сбившееся дыхание. Злость затуманила разум.

Что, черт возьми, со мной не так? Почему я не могу перестать это делать? Почему я продолжаю хвататься за то, что уже не раз разрывало мою душу на куски? Неужели я всерьез рискую снова привязаться к кому‐то?

— Что случилось?

— Ничего.

— Я не могу тебя поцеловать?

В паху закололо, и я стиснул зубы, сдерживаясь, чтобы не ответить грубостью.