Книга Аркадия, страница 162 – Эрин Дум

Олли устроилась у меня на животе и дула мыльные пузыри через пластмассовое колечко. Смеялась, не догадываясь о бредовых мыслях придурка, что приходился ей братом, и правильно делала.

— Станешь, как она, отправлю тебя в монастырь, – пробормотал я. – Найди себе нормального парня, взрослей помедленнее. И улыбайся поменьше: идиотов и так хватает.

Очередной пузырь лопнул, опустившись на мой нос. Я молча терпел это жалкое наказание. В конце концов, жалким был я.

Отец хотел запереть меня в клетку, как зверя, и выбросить ключ. Единственная женщина, которую я впустил в свою жизнь, пыталась ему в этом помочь. А я ломал голову, почему не могу затащить в постель какую‐то девчонку.

Она не какая‐то девчонка – это Мирея.

— Понял, – прорычал я, и Олли захихикала, будто я говорил с ней. – И что с того?

— Сиво, – она указала на пузырь, и настроение у меня окончательно испортилось.

Да, согласен, Мирея очень красива. Но это не ответ, а скорее пятая проблема.

Мирея никогда не шла проторенными дорогами. С тех пор как мы познакомились, она ни разу не посмотрела на меня с той мечтательной влюбленностью или вожделением, как обычно делали женщины. Никогда не проявляла ни страха, ни благоговения, зато в избытке гордость и такое невероятно упрямство, что кружилась голова.

Я всегда думал, что меня сводит с ума ее внешность, но правда в другом: кипящая, непокорная сила внутри нее завоевала мое сердце с первой секунды.

Она казалась неиссякаемым источником энергии: интересовала, возбуждала, подпитывала мое эго и давала ему желанное и такое необходимое признание.

Она была чистым керосином, а я, с безумной ухмылкой и сигаретой, зажатой между зубов, чувствовал непреодолимое желание щелкнуть зажигалкой – просто чтобы увидеть, как ее пламя обратит меня в пепел. Такова моя старая привычка: разрушать себя, сгорать дотла и получать от этого удовольствие.

До встречи с ней у меня имелся только один способ чувствовать себя живым и значимым: через взгляды, полные ненависти, через чужую ярость и враждебность, через злобу в мой адрес – только это подтверждало мое существование. Так я знал, что меня видят. Но с ней сложилось по‐другому, все вышло из‐под контроля.

И теперь именно она, сводившая меня с ума, настраивала меня идти к другой, будто я ей совсем безразличен.

— Жизнь – дерьмо.

— Льмо.

— Эй, – проворчал я, положив руки на ножки Олли. – Что это за слова? Так нельзя говорить. Я взрослый, ты – нет.

Будто почувствовав чудовищную несправедливость моей логики, Олли надула губы, что больнее любого упрека.

— Ладно, – буркнул я.

Она запищала, когда я взял ее на руки и встал. Закончив сидеть в ванной, как солдат в окопе, я отнес ее в комнату и оставался там, пока она после долгих уговоров и капризов наконец не уснула, обняв плюшевую божью коровку.

Я вынул изо рта влажную от мыльной пены сигарету и сунул ее за ухо, тихо прикрыв дверь. Пошел по коридору, минуя комнаты, голова гудела от мыслей. Потом замедлил шаг и вернулся в спальню. От того, что я увидел, по спине пробежал холодок: Мирея лежала на кровати.

На животе, поверх покрывала, с собранными волосами, открывающими изгиб шеи. Чиркала что‐то на листке ручкой, взятой с моего стола. Ее тонкие лодыжки раскачивались вперед‐назад, босые ступни скользили друг по другу, а проклятые легинсы подчеркивали округлые бедра, словно чертенок с садистскими наклонностями подсказал ей надеть их, предварительно прикончив ангелочка на другом плече. Все остатки моего разума моментально испарились.