Книга Невеста по ошибке, или Попаданка для лорда-дракона, страница 91 – Лира Серебряная

Стол.

— Что передавал?

Стол. Стол. Стол.

Торен не злился. Торен вообще не умел злиться, он умел давить, но давление требовало материала, а Гардан был пуст. Не упрямо пуст, как человек, который сопротивляется. По-другому. Как человек, у которого внутри кончились слова.

Через час Торен вышел, качая головой.

— Либо немой, либо сломан, — сказал он. — Я не палач. Если хотите результат за день, нужны другие методы.

— Какие?

Торен посмотрел на меня. Потом на свои руки. Потом снова на меня.

— Такие, которые я не буду применять к человеку, который пять лет нёс службу рядом со мной и ни разу не подвёл в бою.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда подождём.

Торен нахмурился.

— Чего?

— Когда он будет готов заговорить. У каждого молчания есть срок годности. Нужно просто подождать, пока он истечёт.

Торен ушёл, бросив на меня взгляд, в котором недоверие боролось с любопытством. Я осталась в коридоре. Думала.

Гардан не бежал. Не сопротивлялся. Не молчал из стратегических соображений — у мелкого осведомителя нет стратегии, есть только страх. Но и страха не было. Было что-то другое, и я никак не могла подобрать для этого бухгалтерский термин.

Потом подобрала: безнадёжная задолженность. Долг, который невозможно вернуть и который списывают как убыток.

Гардан чувствовал себя долгом, который нельзя погасить.

* * *

На третье утро я попросила Рика.

— Просто зайдите. С чаем. Сядьте. Молчите.

Рик посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло то редкое выражение, которое я видела всего дважды: когда Кайрен впервые сказал «спасибо» двумстам тридцати четырём людям и когда Баланс впервые уснул у него на плече. Выражение, которое другие люди называют растроганностью, а Рик, вероятно, назвал бы «несущественным отклонением от нормы».

— Хвойный или травяной? — спросил он.

— Хвойный. Тот самый, утренний.

Рик кивнул и ушёл.

Через десять минут он вошёл в комнату Гардана. Я стояла за дверью, в щели шириной с ладонь, и смотрела.

Рик поставил поднос на стол. Две кружки: одна ему, одна Гардану. Чайник, маленький, серебряный, из которого шёл пар, пахнущий хвоей и чем-то горьковатым, рикиным, домашним. Сел на стул у стены. Налил себе. Начал пить.

Не спрашивал. Не смотрел на Гардана. Смотрел в окно, за которым серое утро ложилось на серые горы, и пил чай так, как пьют его люди, для которых утренний чай есть ритуал, а ритуал есть смысл, а смысл есть всё.

Гардан сидел на кровати. Руки на коленях. Глаза — на Рике. И я видела, как что-то в нём менялось. Не резко, не как щелчок, а медленно, как тает лёд на подоконнике: капля, ещё капля, ещё.

Прошло пять минут.

— Рик, — сказал Гардан. Голос хриплый, севший от двух дней молчания.

Рик не повернулся. Отпил чай.

— Чай на столе.

Гардан встал. Подошёл к столу. Сел. Потянулся к кружке, и я заметила, как его пальцы дрогнули, когда он обхватил горячий бок. Не от холода. От чего-то другого.

Он сделал глоток. Второй. Третий. Кружка опустела быстро. Рик молча налил ещё.

На восьмой минуте Гардан поставил кружку. Руки уже не тряслись.

— Три года, — сказал он.

Рик не шевельнулся. Пил чай.

— Три года назад. Мервин подошёл ко мне в конюшне. Сказал: «У тебя ведь сестра в Нижних Лугах?» Я сказал: «Да.» Он сказал: «Двое детей, муж умер, живёт на подаяния?» Я сказал: «Да.» Он сказал: «Лорд Дариен интересуется состоянием здоровья лорда Кайрена. Просто здоровьем. Ничего больше. Серебряная монета, раз в месяц, через караван. Двенадцать монет в год. Этого хватит, чтобы твоя сестра больше не стояла на паперти.»