Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 25 – Саяна Горская

— Судя по тону, вы не особенно в это верите?

— Он прожил там всю жизнь. Переходил те пути тысячи раз и, уверена, наизусть знал расписание всех поездов и электричек, — бросаю с некоторым раздражением. — Впрочем, какая теперь разница. Дело закрыли, объявив случившееся несчастным случаем. И слушать не стали о том, что он капли в рот не брал. У него родители злоупотребляли. Отец умер от цирроза. Он прекрасно знал, куда ведёт эта кривая дорожка, и всегда обходил её стороной. У него были железные принципы.

— Все мы иногда предаём свои принципы.

— Да… Вот и в полиции так сказали.

Градский вздыхает. Протягивает мне свой стакан с водой.

Делаю пару мелких глотков.

— Простите. Я, кажется, снова вторгся в ваш мирок и потоптался в грязных ботинках.

— Не так уж чисто в моём мирке, — рассеянно пожимаю плечами.

Ветер хлопает оконной рамой, и я вздрагиваю. Градский быстро закрывает его, щёлкает ручка. Немного пугающие звуки ночного сада остаются за пределами кухни.

— Вам лучше попытаться уснуть, — говорит он уже чуть строже. — Завтра будет длинный день.

— Вы правы. Доброй ночи, Андрей Юрьевич.

— Андрей.

— Что?

— Можете звать меня по имени. Очень уж много времени тратится на этот никому ненужный официоз.

Роняю взгляд в пол. Радуюсь, что в кухне полумрак, иначе Градский наверняка заметил бы, как приливает к моим щекам кровь.

— В таком случае доброй ночи вам, Андрей.

— И вам доброй ночи, Вера.

Утром, одевшись потеплее, выходим с Анютой на прогулку.

Сад при поместье гораздо больше, чем я себе представляла. Это далеко не аккуратный дворик, а целая территория с собственным характером, глубиной и наверняка памятью. Дорожки, выложенные светлым камнем, расходятся веером и уводят вглубь, к аллеям, клумбам и редким скамейкам, спрятанным среди деревьев. Щебень мягко хрустит под ногами, сухие листья перекатываются по земле и липнут к подошве ботинок.

Деревья стоят почти обнажённые, поздняя осень оголила их ветви, и теперь они тянутся в небо, выделяясь чёрными нервными линии на бледном фоне.

— Я прячусь, а ты считай до десяти! — Визжит Анюта и срывается с места.

Отворачиваюсь к стволу старой яблони, закрываю глаза.

— Один… два… три… десять. Я иду искать!

Сначала нахожу её за туей, потом за скамейкой, потом за живой изгородью. Смеюсь, позволяю себе расслабиться и отдаю этому огромному открытому пространству часть своей тревоги.

Анюта прячется снова, но уже тщательней подходит к выбору места. Я не могу её отыскать, обхожу по пятому кругу фонтан, лезу в кусты, проверяю ствол каждого дерева. Обогнув очередной поворот аллеи, я вижу его…

Зимний сад.

Он вырастает внезапно, будто до этого прятался среди деревьев. Стеклянные стены, высокий купол, отражающий бледное небо, металлические переплёты, холодно поблёскивающие на скромном осеннем солнце. Он не вписывается в природный пейзаж, кажется чужеродным, искусственным, лишним здесь.

Без всякой на то причины в груди долбит тревожный барабан. Он призывает меня отступить и уйти, но я игнорирую настойчивые удары сердца. Медленно иду к стеклянной конструкции, словно меня тянет туда невидимой нитью. Сквозь прозрачные стены различаю белые пятна.

Розы.

Толкаю дверь. Она поддаётся без всякого сопротивления и бесшумно распахивается. В лицо мне бьёт поток тёплого, влажного воздуха. Повсюду розы — белоснежные, безупречные, одинаково идеальные. Они выглядят так, будто их не выращивали, а создавали в стерильных условиях под внимательным взглядом кого-то, кто не терпит изъянов. Их белизна ослепляет, почти режет глаза.