Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 23 – Саяна Горская

— Пообещайте не распространяться, — шепчет доверительно, склоняясь ближе через стол. — Элла Борисовна, бывшая хозяйка поместья, очень не любила, когда ей мешали. Бедная Анечка… Как она обожала мать! Души в ней не чаяла, ходила хвостиком, в глаза заглядывала. А та, нужно сказать, всегда к дочери относилась с холодком.

— Почему?

— Откуда ж мне знать? Чужая душа — потёмки. Клянусь, иногда я смотрела на них и думала, что они не родные вовсе. Как женщина, выносившая и родившая ребёнка, может с таким пренебрежением к нему относиться? Никогда мне эта Элла не нравилась, вот что я вам скажу. Я на семейство Градских всю жизнь работаю. Сначала на батюшку Андрея Юрьевича, упокой Господь его душу, теперь вот на него самого. Многих пигалиц перевидала, но чтобы настолько бессердечных! Нет, всё же хорошо, что они разводятся. Не чета она ему несмотря на то, что девка из обеспеченной семьи.

— Значит, выгодная партия была. Достойная кандидатка.

— Достойного в них мало. Батюшка Эллы Борисовны, тоже ныне покойный, был авторитетом в криминальном мире в девяностые. Говорят, ужасным человеком был, на редкость жестоким. Это сейчас все эти бандюганы вдруг стали бизнесменами, а тогда — головорезы, воры и убийцы. Что ж тут достойного?

Опускаю взгляд в чашку. На дне распускаются обогретые кипятком сухие листья мяты.

Почему Градский выбрал в жёны такую женщину? Видимо, её личные качества перевесили всё иное. Да и не нам его судить.

— Честно говоря, ещё в беременность Эллы Борисовны я поняла, что дело дрянь, — продолжает Татьяна Павловна, приняв моё молчание за интерес. — Там всё было так странно. За этим явно скрывается история тёмная, как сама душа Эллы.

Ёжусь.

Я даже не знакома с бывшей хозяйкой этого дома, а уже побаиваюсь её. И хорошо, что сейчас её здесь нет. Раз уж даже дипломатичная экономка не нашла с ней общий язык, я бы точно не смогла.

— Ужин почти готов.

— Позову Анюту и Андрея Юрьевича, — с готовностью подскакиваю с места, вцепившись в возможность закончить разговор.

Резко распахиваю глаза от странного ощущения, что на меня смотрят. Оглядываюсь в темноте, но нет, я в комнате совершенно точно одна, однако взвинченное сердце это не убеждает — оно продолжает стучаться в стенки грудной клетки. Уверена, я даже слышала чьё-то тяжёлое дыхание.

Пытаюсь снова провалиться в сон.

Настенные часы в изящной золочёной раме мерно отсчитывают секунды, чем действуют мне на нервы. Клянусь, завтра же сниму их и уберу подальше.

Ворочаюсь с бока на бок, переворачиваю подушку прохладной стороной, считаю овец, мысленно перебираю цифры от одного до ста и обратно, но совершенно ничего не помогает. Ничто не способно перебить мысли о маме — они слишком громкие и навязчивые.

Мы всегда были близки. А после целой череды трагических событий стали ещё ближе, почти неразрывны. Сначала так нелепо под колёсами поезда погиб Макар, потом умерла моя дочь, затем у мамы обнаружили опухоль. Наверное, это не могло не сделать нас неразделимыми. Казалось, что только тесно прижавшись друг к дружке мы сможем противостоять этому враждебно настроенному миру.

А теперь я не рядом…

Со стоном усталости поднимаюсь с постели, набрасываю халат и выглядываю из комнаты в тёмный коридор. Поместье тускло освещает лишь пара настенных бра и полная луна, заглядывающая в окна. Её холодный, чуть голубоватый свет рисует на стенах причудливые тени и делает всё вокруг ещё более таинственным, немного пугающим.