Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 20 – Саяна Горская

Сажусь.

Татьяна Павловна ставит передо мной тарелку с супом, докладывает чистые приборы. На секунду задерживает на моём лице тёплый, сочувствующий взгляд: держитесь. И исчезает.

Повисает тишина.

Очень громкая, однако, тишина.

— Приятного аппетита, — первым нарушает её Андрей Юрьевич.

— Приятного аппетита! — радостно отвечает Анюта. — И тебе, Вера.

— Спасибо.

Пытаюсь невозмутимо есть злосчастный суп, тогда как моё чувство такта вопит, что я лезу туда, где меня быть не должно, но рядом со мной сидит ребёнок, не отпускающий мою руку ни на секунду. И я в этой борьбе проигрываю даже собственному здравому смыслу.

Мы едим молча. Только ложки звенят о края тарелок.

— Вера, а можно после обеда мультик? Один. Маленький, — шепчет Анюта заговорщически, наклоняясь ко мне ближе.

— Посмотрим, как ты пообедаешь, — так же шёпотом. — Сначала суп, а потом переговоры.

Анюта хихикает.

— Аня, что мы говорим за столом? — Встревает Градский.

— Когда я ем, я глух и нем, — смиренно вздыхает Анюта и зачерпывает суп.

Когда в глубокой тарелке не остаётся ничего, она подскакивает с места.

— Всё, я наелась. Можно я пойду рисовать? Вера, пошли со мной?

Поднимаюсь на автомате.

— Вера останется, пока не пообедает.

— Ну, пап!

— Я поела, правда, — вру. Но аппетита совершенно нет.

— Вы сделали вид, что поели суп. Но я прекрасно видел, что ложка больше путешествовала по тарелке, чем до вашего рта.

— Пап, ну Вера же взрослая! — Встаёт на мою защиту Анюта. — Если не хочет есть, значит, не хочет.

— Именно поэтому кто-то в этом доме должен хотеть за неё, — сухо парирует. — Слушай, генерал, давай так: ты десять минут рисуешь, а потом забираешь Веру. Договорились?

— Пять, — торгуется Анюта.

— Восемь.

— Семь.

— Шесть, и это моё последнее слово, — уголки губ Андрея Юрьевича едва заметно приподнимаются.

— Ладно. Шесть. Только ты её не задерживай.

Она ещё раз тянет меня за руку, словно проверяет крепкость связи, и выбегает из столовой.

Дверь закрывается.

Осторожно опускаюсь обратно на стул и снова вооружаюсь ложкой. Взгляд Градского крепко пришпиливает к месту.

— Для человека, который живёт в нашем доме меньше суток, у вас впечатляющее влияние.

— Я не делала ничего особенного. Просто… была с ней рядом.

— В том-то и дело. Она слишком хорошо помнит, как это — когда рядом никого нет.

Мои пальцы сжимаются вокруг ложки сильнее.

— Я не забираю у вас дочь, если вы об этом.

Он вскидывает брови, будто я озвучила мысль, о которой он сам боялся думать.

— Я знаю. Но право на ревность у меня всё равно есть.

Сказано без улыбки, но я очень отчётливо слышу то, что спрятано между строк: как ты это делаешь?

— Анюта — это лучшее, что у меня есть. И, возможно, единственное, что я ещё не успел испортить. Поэтому, когда кто-то за один день становится центром её маленькой вселенной, я… — Градский отводит взгляд, хмурится и поджимает губы, — настораживаюсь.

— Я понимаю вашу тревогу. Но вы не обязаны со мной соревноваться. Для неё вы — папа. Я вне конкуренции.

— Говорите так, будто хорошо знаете детей.

— Я много лет с ними работаю, — пожимаю плечами. — У них большие сердца. Там всем места хватает. Вопрос лишь в том, кто как ведёт себя внутри этого пространства.

— И как веду себя там я? По вашим профессиональным наблюдениям.