Книга Ночной абонемент для бандита, страница 117 – Любовь Попова

Улыбка исчезает с его лица. Остается лишь ярость, которая передаётся мне, как ток по венам. Глаза сужаются, желваки играют.

— Давай удовлетворим все твои фантазии. Может, у тебя есть клетка? Сажай меня в неё! Или свяжи и трахай, пока я не сдохну!

— Серьёзно, блять?

— Серьёзно! Давай, одна ночь без ограничений, а завтра ты нас отпустишь…

— Нас… Нас, — повторяет он ледяным голосом. — Так сильно любишь своего Лёшу? Так сильно, что готова умолять?

Люблю… Не знаю. Сложно отдать сердце целиком, когда осколки души валяются у ног бандита. Но Лёша пострадал из-за меня. Просто потому, что я имела неосторожность связаться с кем-то помимо Рустама.

— Готова умолять.

— Тогда начинай. — Он отходит на шаг. Обнажённый, злой и, чёрт возьми, прекрасный: мышцы напряжены, член стоит колом, глаза горят. — На колени. Умоляй меня выебать тебя.

— И завтра ты отпустишь нас?

— И завтра, возможно, я позволю тебе кончить.

— Обойдусь как-нибудь.

— То есть умолять не будешь?

— Это бессмысленно. Ты всё равно сделаешь так, как нужно тебе.

— Бинго, детка! — Он ухмыляется, шагает ближе. — И мне нужно, чтобы ты перестала говорить «нас». Его здесь нет. Только ты и я.

Я ложусь на спину, раздвигаю ноги — широко, демонстративно. Смотрю ему в глаза.

— Тогда почему ты ещё не во мне?

Он долго смотрит. Молчит.

Взгляд тяжёлый, липкий, как паутина — обволакивает, прилипает, не отпускает. Он стоит у края кровати, обнажённый, член всё ещё твёрдый, блестящий от моей слюны, но он не двигается. Просто смотрит. Сверху вниз. Как будто я — картина в музее, которую он купил и теперь имеет право разглядывать часами.

Начинает с лица — медленно скользит по моим глазам, задерживается на них, будто хочет выжечь ненависть, которую я туда вложила. Я не моргаю. Не отворачиваюсь. Держу взгляд — злой, вызывающий. Но он улыбается уголком рта, и это бесит ещё сильнее.

Потом взгляд опускается ниже — по щекам, по подбородку, где ещё стекают капли слюны и его семени. По шее — задерживается на пульсе, который бьётся часто, предательски выдавая, как сердце колотится. По ключицам. По груди — соски твердые от холода и от всего этого, и он смотрит на них долго, как будто вспоминает, как брал их в рот, как кусал. Кожа покрывается мурашками — не от холода, а от этого взгляда. Он видит это. Усмехается шире.

Ниже — по животу, по впадинке пупка, по бёдрам. Раздвинутым. Он смотрит туда — открыто, нагло, как будто имеет право. Взгляд его там задерживается дольше всего — скользит по складкам, по влажности, которую я ненавижу чувствовать сейчас. Я хочу сжать ноги, спрятаться, но не двигаюсь. Не дам ему этой радости.

Вся моя бравада — та, что я так тщательно строила, лежа здесь голая, раздвинув ноги, с вызовом в глазах — превращается в острый, жгучий стыд. Он жжёт изнутри, как кислота — по щекам, по груди, по низу живота. Я чувствую себя голой не только телом, но и душой. Он видит всё. Каждую трещинку. Каждую слабость. Как будто раздевает меня заново, но теперь — взглядом.

Он запоминает каждую деталь, каждую линию моего тела. Сканирует. Как рентгеном. Как будто хочет выжечь это в памяти навсегда. И я знаю: он делает это нарочно. Чтобы я почувствовала себя маленькой. Уязвимой. Его.

Мурашки бегут по коже волнами — от шеи к бёдрам, от живота к спине. Я ненавижу это. Ненавижу, как тело реагирует на него даже сейчас — влажно, горячо, готово. Предательское.