Книга Дом кости и дождя, страница 69 – Габино Иглесиас

То же самое происходило и с животными на фермах, эти животные погибали. Все, кто выжил после такого нападения, впоследствии вспоминали темную фигуру и странный пронзительный крик. В других частях острова люди, у которых не было домашних любимцев, тоже видели ту фигуру. Некоторые из них умерли. Кто-то потерял разум. Кто-то взял первый попавшийся под руку острый предмет и вонзил его себе в глазницу или разрезал себе горло.

Разрушение. Оно было повсюду. Повсюду слышались крики, рыдания, страх, кровь, убийство и жестокая смерть во многих домах.

Несчастные случаи стали массовым явлением. Плоть всюду расцветала глубокими ранами. Текла кровь. Правили боль, страх, скорбь и паника.

Завывал ветер.

Завывал и завывал.

—

Ряды и ряды крохотных зубов

Снова в пути

Святой архангел Михаил

Ничего, кроме злости и дурацких планов

Иногда бог – твой второй пилот, но домой доставляет тебя Дьявол

Наконец ветер начал стихать. В какой-то момент Бимбо сказал, что ему нужно отдохнуть, и снова исчез где-то в глубине дома. Что касается меня, то я не мог спать. Сама эта мысль казалась мне нелепой, а потому я принялся размышлять о смерти, о том, как мы своими действиями приближаем ее. Один в темноте с телом Кимбо под боком, я чувствовал себя так, будто стою на краю моста и набиваю свои карманы камнями. Сердце у меня болело о Марии и Хавьере, но как бы я ни хотел думать, что мы идем верным путем, мне никак не удавалось убедить себя, что мы поступили правильно.

В конечном счете я задремал, глядя в окно. Мои руки покоились на столе, а на руках лежала моя голова. Мне снилась беременная Наталия в ее любимом платье, растянутом до предела животом. Она приветливо улыбается мне, потирает живот, ставший еще больше за считаные секунды. Потом ее прекрасная безмятежная улыбка исчезает. Ее глазницы спадают на опухшие щеки, и она передает мне что-то, завернутое в мягкое, окровавленное одеяло. Наш ребенок. Я смотрю на него, снимаю материю с лица малютки.

Поначалу глаза ребенка остаются закрытыми, натянутая кожа скрывает его черты. Я мягко глажу его щеки, потом перевожу руку на его красные губы, и они инстинктивно открываются. Но они не ищут материнский сосок, рот открывается шире, обнажая крохотные зубы, стоящие бессчетными рядами, и неестественно красные десны. А потом раздается безмолвный вскрик, и его окровавленный язык падает на пол.

* * *

Бимбо сказал что-то за моей спиной, и я проснулся. Я не мог понять, что он сказал.

— Что это было? – спросил я.

— Я сказал, что мы должны попытаться выбраться отсюда к чертям собачьим, – сказал он. – Дождь еще хлещет, но худшее уже позади, и если машина в порядке, то я бы не медлил, умотал отсюда, пока люди не начали выходить из домов, ты меня понимаешь?

Я поднялся. Убраться отсюда – это была лучшая из идей, какие я когда-либо слышал. Наши телефоны не принимали сигнала, а мне нужно было знать, что с матерью все в порядке. А еще моя челюсть требовала минимум шести таблеток аспирина.

Бимбо всучил мне спортивную сумку через стол и направился к двери, даже не взглянув на тело Кимбо. Я же не мог не оглянуться в последний раз. Отрезанный язык был похож на мертвого слизня.

Мы побежали к машине. Ветер повалил несколько деревьев и столбов, а потому я не сводил глаз с земли – не наступить бы на провод под напряжением.