Книга Дом кости и дождя, страница 72 – Габино Иглесиас

Я кивнул.

— Меня устраивает, – сказал я. Эта штуковина была адски тяжелой. А не сказал я вот что: если мне понадобится больше шести пуль, то я уже покойник, так что, если их будет больше, это ничему не поможет. Я определенно не относился к оружию как к гарантии, я воспринимал его как нечто иное: – Оно… небезопасно или еще что-нибудь?

— Да нет, – сказал Бимбо. – Вероятно, для каждого выстрела тебе придется оттягивать боек. Потом вытаскивать гильзы и перезаряжать.

Я кивнул. Бимбо поставил сумку на пол.

— Нет, ты его перезаряди. Слушай меня и вытащи все пули. И не направляй ствол на себя, а то…

— Понял. Испытаю на своей матери. – Я сразу же пожалел о своих словах. Он-то возвращался в дом, где от его матери остался только призрак.

— Гляди в оба, Гейб, – сказал он. – Мать береги. Она наверняка всю ночь волновалась о твоей заднице. Я попытаюсь отправить эсэмэску, как только появится сигнал.

Хладнокровный убийца исчез, вернулся тот Бимбо, которого я знал. Потом я понял, что сижу здесь, держу в руках оружие, которое мы украли у человека, убитого Бимбо, – человека, который практически был непричастен к смерти Марии. Бимбо уже никогда не будет таким, как прежде. И я тоже. То же самое, вероятно, распространялось на Таво и Пола. Я тосковал по ним – и по Хавьеру, которого мне наверняка будет не хватать всю жизнь, – но какая-то моя часть радовалась, что их не было с нами во время убийства.

Бимбо тронулся с места, покрышки его машины двигались по мокрому асфальту, издавая гулкий звук.

Я вошел в дом, и вспомнив, что электричества нет, громко позвал мать, опасаясь, что она не ответит и я найду ее в новой луже крови, на этот раз в большой луже из крови рассеченной шеи или головы, пробитой пулей.

— Estoy en la cocina ^[82], – сказала она с кухни. Я подошел к ней, обнял и долго не отпускал. Она рассказала мне про дождь и ветер. Глаза у нее были усталыми. Я знал: она не спала всю ночь, беспокоилась обо мне, о доме и думала о моем отце. Иногда потерянная любовь похожа на болезнь, которая почти никак не проявляет себя, но время от времени вспыхивает, показывая, каким скучным стал этот мир, и заново раздувая пламя той долбаной боли, которая отказывается уходить.

Я мало что сказал ей – сказал, что пока новостей от Наталии не было, когда мать спросила. Потом она произнесла, что хочет приготовить кофе на ее маленькой газовой горелке. Я же сослался на то, что мне нужно отдохнуть.

Я прошел в свою комнату и спрятал револьвер в шкафу. Потом лег и уставился в потолок. Пытаясь уснуть, я думал о Кимбо, о разрушении, что царило в городе, о хаосе, который еще наступит, но больше всего преследовали меня мысли о револьвере. Я его не видел, но его присутствие ощущалось, как присутствие чего-то живого. И свидетельствовало оно вот о чем: нечто может случиться и случится, но чем больше времени я проведу с револьвером – совершая при этом поступки, которые заряжают меня мыслью о том, что револьвер мне нужен, – тем выше вероятность того, что я буду вынужден им воспользоваться. Я никого не хотел убивать, я не хотел, чтобы появился еще один призрак.

Estamos rodeados de fantasmas.

Дождь снова усилился, и я провалился в беспокойный сон, когда эти слова еще звучали в моей голове, как и дождь, молотивший усталыми кулаками в мое окно.