Книга Терновый венец для риага, страница 98 – Юлия Арниева

— Лес будет, — пообещала я.

— И камень?

— И камень.

— И железо на скобы?

— Эдин.

— Что?

— Будет тебе железо. Всё будет. Строй.

Он хмыкнул, оценивающе покосившись на меня, как косятся на заказчика, который обещает много и которому пока веришь, но проверишь, и вернулся к своим колышкам, отгоняя палкой Шона, который совался с советами и мешал.

Вечером, сидя в покоях над картой, испещрённой новыми пометками, обозначавшими наделы, будущие дома, поля и пастбища, я отложила перо и посмотрела на Коннола. Он полулежал на кровати, привалившись к стене, с кружкой горячего отвара в здоровой руке, и повязка на плече была свежей, чистой, наложенной Брианой час назад с причитаниями о том, что раненые должны лежать, а не расхаживать по двору и раздавать обещания. Лицо его, всё ещё бледное и осунувшееся, потеряло ту мертвенную серость, которая пугала меня последние дни, и в серых глазах, хотя и усталых, снова теплилось что-то живое.

— Двести сорок человек, — пробормотала я, откидываясь на спинку стула. — Двести сорок семей, которые приедут весной. Дети, жёны, старики. Их нужно кормить, одевать, лечить. Строить дома, распахивать поля, чинить дороги. Мельница Кормака и Фергала должна заработать до посева, иначе не успеем перемолоть зерно.

— Справимся, — сказал Коннол, отпивая из кружки.

— Ты это говоришь каждый раз.

— И каждый раз оказываюсь прав.

Я фыркнула, но возразить было нечего, потому что он действительно оказывался прав: каждый раз, когда мне казалось, что мы тонем, откуда-то находились руки, плечи, головы, которые вытаскивали нас на поверхность, и каждый раз этими руками оказывались руки людей, которым мы дали причину держаться.

— Знаешь, о чём я думаю? — произнёс он, глядя в потолок.

— О чём?

— О том, что мой отец посадил дуб у ворот и сказал, что к моей свадьбе дерево вырастет таким большим, что в его тени поместится весь пир. Дуб ещё молодой. Крона тянется вверх, а не вширь. Но к следующей осени, думаю, под ним уже можно будет поставить стол.

Я посмотрела на него, и между нами, в тёплом свете свечи, над картой, исчерченной линиями будущих дорог и домов, повисло то молчание, которое за эти месяцы стало нашим языком: молчание, в котором было всё, что мы знали друг о друге, и всё, чего ещё не знали, и обещание узнать.

— Стол поставим, — сказала я. — Но готовит Бриджит. Я к котлам больше не подхожу.

Коннол рассмеялся, морщась от боли в плече, я рассмеялась в ответ, и наш смех, негромкий, усталый, был похож на первые капли дождя после долгой засухи: мало ещё, но земля уже впитывает, и корни уже тянутся навстречу.

Весна пришла в начале марта, исподтишка, как вор, которому не хватает наглости войти через дверь: сначала потемнел снег на южных склонах, потом зажурчали ручьи под ледяной коркой, потом однажды утром я вышла на крыльцо и почувствовала в воздухе что-то новое, сырое, тёплое, пахнущее мокрой землёй и прошлогодней травой, и поняла, что мы дожили.

Королевский гонец прибыл в середине месяца, когда дороги превратились в реки грязи, и то, что он вообще добрался, говорило либо о его отваге, либо о том, что король очень хотел, чтобы послание было доставлено быстро. Молодой, тощий парень в гербовой накидке, забрызганной грязью до самого ворота, на лошади, которая еле переставляла ноги, въехал в ворота башни, спешился, пошатнувшись от усталости, и потребовал, чтобы его отвели к риагам, обоим, немедленно.