Книга Терновый венец для риага, страница 96 – Юлия Арниева

Мойра, взявшая на себя учёт, сновала между телегами и кладовой, как челнок ткацкого станка, пересчитывая мешки с крупами: перловка, полба, горох сушёный, мешок за мешком, и на лице её, обычно озабоченном и хмуром, проступало выражение такого блаженного изумления, какое я видела прежде только на лицах детей, заглянувших в корзину с подарками на Йоль.

Потом из телег стали вытаскивать бочонки с солью. Соль в разорённом крае стоила дороже серебра, соль была валютой, лекарством и средством выживания одновременно, и когда Орм поставил на землю первый бочонок, а за ним второй, третий, четвёртый, люди, толпившиеся во дворе, притихли, разглядывая их с таким благоговением, с каким, наверное, их предки смотрели на священные камни.

Со скотом вышло шумно. Куры в деревянных клетях, перевозбуждённые дорогой и теснотой, подняли такой крик, что лошади шарахнулись, а Кормак, которому поручили выгрузку, выругался так виртуозно, что Лоркан, стоявший рядом, присвистнул от восхищения и попросил повторить для запоминания. Свиней спустили по доскам, и они, визжа и вертясь, разбежались по двору, вызвав переполох среди деревенских женщин, а одна, самая шустрая, с чёрным пятном на боку, ухитрилась юркнуть в кухню, откуда через секунду вылетела обратно, преследуемая Бриджит с поварёшкой и воплем, от которого содрогнулись стены. Овцы, в отличие от свиней, вели себя смирно, сбились в кучу у конюшни и стояли, меланхолично что-то пережёвывая.

Мёд привезли в глиняных горшках, заткнутых деревянными пробками и залитых воском. Бриана, старая лекарка, осмотрев горшки, прижала один к груди и заявила, что этот она забирает себе, потому что мёд ей нужен для снадобий, и никакая сила, включая обоих риагов вместе взятых, не заставит её отдать его на кухню. Бриджит, услышав это, грозно двинулась на лекарку, но Мойра встала между ними и с полуслова разрешила спор, разделив горшки поровну: половину в кухню, половину лекарке, и обе стороны, поворчав для порядка, разошлись, унося свою долю.

Вечером, когда последняя телега была разгружена, а кладовая, ещё неделю назад зиявшая пустотой, заполнилась до потолка мешками, бочками и связками, Коннол собрал людей в зале.

— Мои воины, — произнёс он, обводя взглядом зал, набитый людьми, и обращаясь к части из тех трёх сотен, что пришли с обозом и стояли вперемешку с нашими, ещё чужие, ещё пахнущие дорогой и перевалом, — вы шли сюда долго. Дорога была тяжёлой, зима ранней, а телеги проклятыми.

По залу прокатился негромкий смешок: воины, видимо, натерпелись с этими телегами, и тема была болезненной.

— Вы принесли с собой жалованье, заработанное годами службы, — продолжил Коннол. — Золото и серебро, за каждую монету, из которых кто-то из вас пролил кровь. Я не могу приказать вам отдать его. Но могу предложить вложить.

Он замолчал, давая словам осесть, и по залу пробежал шёпот, настороженный и заинтересованный одновременно.

— Эти земли разорены, — проговорил Коннол, подбирая каждое слово осторожно, как подбирают камни для кладки: плотно, без зазоров. — Деревни сожжены, поля заброшены, людей мало. Но земля здесь чёрная, жирная, река полна рыбы, в лесах олени, а каменоломня на южном склоне даёт камень такой, о каком строители в Таре могут только мечтать. Через год, если вложить руки и голову, этот туат будет кормить вдвое больше людей, чем кормил при моём отце.