Книга Терновый венец для риага, страница 93 – Юлия Арниева

Орм толкнул Торгила в спину, и тот рухнул на колени перед креслом, с глухим стуком, от которого дрогнули доски пола. Сорша опустилась на колени сама, медленно, плавно, с той выученной грацией, которую не отнимешь ни верёвками, ни грязью.

Тишина в зале сгустилась. Я слышала, как потрескивают факелы, как сопит кто-то в задних рядах, как скрипит кожа на сжатом кулаке Кормака, стоявшего у двери.

Коннол молчал долго, разглядывая обоих, и молчание — это давило на зал, как каменная плита, становясь тяжелее с каждой секундой. Потом он медленно, левой рукой, потянул из ножен меч. Клинок вышел с тихим, тягучим шёпотом стали о кожу, и по залу прошелестел вздох, единый, общий, как порыв ветра по верхушкам деревьев.

— Торгил, — произнёс Коннол, положив обнажённый клинок на колено. — Ты подставил Брана. Ты вложил ему в руки меч и натравил на моего отца, и пока мой отец умирал на полу собственного зала, ты сидел в своей крепости и ждал, когда земли очистятся для тебя. Ты засылал шпионов в оба туата. Ты разорил деревни, обратил свободных людей в рабов, и когда тебе показалось, что мы слабы, пришёл забрать то, что осталось. За каждого убитого, за каждую сожжённую хижину, за каждую женщину, которую Бран и его люди... — голос его дрогнул, на мгновение, еле заметно, и пальцы на рукояти меча побелели, — я имею право снять тебе голову. Здесь. Сейчас. И ни один человек в этом зале не скажет, что я поступил несправедливо.

Торгил молчал. Его маленькие глаза, метавшиеся по залу, остановились на клинке, лежавшем на колене Коннола, и я увидела, как северянин сглотнул, дёрнув кадыком, и плечи его, до сих пор расправленные привычкой командира, осели, ссутулились, и он стал меньше, будто из него выпустили воздух.

Коннол перехватил меч левой рукой, примериваясь, и в зале стало так тихо, что я услышала, как за стеной во дворе, фыркнула лошадь.

Я шагнула вперёд и положила ладонь на клинок.

Сталь была ледяной под пальцами. Коннол поднял на меня глаза, и в серой их глубине полыхнуло бешенство, рвущееся наружу, я увидела, чего ему стоило сдерживать себя всё это время, какая ярость кипела за каменной маской, и как близко он был к тому, чтобы опустить клинок одним движением, коротким и окончательным.

— Убить их сейчас, — проговорила я тихо, но голос мой в тишине зала прозвучал отчётливо, и я знала, что слышит каждый, от Орма у двери до последнего деревенского мужика в заднем ряду, — значит уподобиться им. Бран убивал тех, кто стоял на его пути, и чем он кончил? Гнилой могилой за оврагом, которую даже собаки обходят стороной. Мы можем поступить так же. Можем снять им головы и насадить на колья у ворот, и люди будут говорить: новые риаги ничем не лучше старых, та же кровь, та же расправа, та же дикость.

Коннол смотрел на меня, и бешенство в его глазах боролось с расчётливым, трезвым умом, который мне нравился в нём наравне с горячими руками и хриплым смехом.

— А можем, — продолжила я, убирая руку с клинка, — поступить иначе. Отправить обоих под охраной к королевскому наместнику. Пусть король судит. Торгил замышлял измену, собирал войско без дозволения, нападал на земли, находящиеся под негласным королевским надзором. Это дело короны, Коннол. Если мы решим его сами, это останется разборкой двух соседей. Если решит король, это станет государственным делом, и вся страна узнает, что северные земли теперь под рукой людей, которые чтут закон, а не рубят головы в собственном зале.