Книга Терновый венец для риага, страница 95 – Юлия Арниева

— Орм, — бросила я, не оборачиваясь. — Посадить обоих в железную клетку. Утром отправим их к королевскому наместнику. Десять человек охраны, при полном вооружении. Грамоту с обвинениями я напишу до рассвета.

Орм кивнул и шагнул вперёд, подхватывая Торгила за шиворот одной рукой, а Соршу за локоть другой, и повёл обоих к выходу, и зал расступился перед ними, молча, люди смотрели, как уводят тех, кто принёс столько горя на эту землю, и в глазах людей было разное: кто-то кивал, соглашаясь с решением, кто-то кривился, желая крови здесь и сейчас, кто-то просто смотрел, опустошённый, выжатый, как тряпка, которую выкрутили и забыли на камне.

Сорша обернулась у двери. Её зелёные глаза нашли меня в толпе, и взгляд этот, последний, жалящий, вонзился мне под рёбра и застрял. В нём было обещание или проклятие, или и то и другое, перемешанное, слипшееся как кровь и грязь на поле после битвы.

Потом дверь закрылась, и её увели.

Я стояла, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как из меня уходит что-то, что держало меня на ногах последние двое суток, ноги начинают подрагивать, а в глазах темнеет по краям.

Коннол поднялся из кресла, тяжело, опершись на подлокотник здоровой рукой, взял меня за локоть, удерживая, как я удерживала его на стене несколько часов назад.

Мы стояли так, посреди зала, опираясь друг на друга, два человека, которые еле держались на ногах, перед сотней людей, которые смотрели на нас и видели двух риагов, стоящих плечом к плечу после битвы и суда, и никто из них, ни один, не догадывался, что единственное, что не давало нам обоим рухнуть на каменный пол, были руки друг друга.

Обоз разгружали почти семь дней. Тяжёлые телеги, просевшие на осях, втягивались в ворота одна за другой, скрипя и покачиваясь, и каждая, казалось, несла на себе кусок той жизни, которой мы были лишены месяцами: сытой, устойчивой, имеющей будущее. Я стояла во дворе, кутаясь в плащ, и считала, записывая углём на обструганной дощечке, потому что пергамента не было, а память в эти дни, размытая бессонницей и пережитым, подводила.

Первыми сгрузили зерно. Мешки, плотно набитые, перетянутые бечевой, ссыпались с телег, как валуны с горного склона: ячмень, пшеница, овёс, отборные, тяжёлые, пахнущие амбарной сухостью и летним солнцем. Бриджит, вышедшая на крыльцо посмотреть, что привезли, при виде первого мешка замерла на ступеньке с отвисшей челюстью, а при виде десятого прижала ладони к щекам и пробормотала что-то, подозрительно похожее на молитву, чего за ней ни разу не наблюдалось за всё время нашего знакомства. Когда же Финтан, крякнув от натуги, сволок с телеги мешок ржаной муки, настоящей, мелкого помола, белее всего, что мы видели в нашей убогой кладовой, кухарка молча развернулась и ушла в кухню, откуда через минуту донеслось яростное громыхание котлов и сдавленное всхлипывание, которое Бриджит, разумеется, объяснила бы дымом из очага, если бы кто-нибудь осмелился спросить.

За зерном пошла солонина. Бочки, дубовые, просмолённые, крепко сбитые, в которых мясо, пересыпанное крупной серой солью, могло храниться до весны и дольше. Рядом с бочками громоздились связки вяленого мяса, тёмного, жилистого, твёрдого, как подошва сапога, но в руках Бриджит, которая умела сотворить из камня суп, это мясо превращалось в густое, наваристое варево, от одного запаха которого у людей начинали подкашиваться ноги.