Книга Терновый венец для риага, страница 97 – Юлия Арниева

Я стояла рядом и наблюдала за лицами. Воины слушали, и кто-то хмурился, кто-то кивал, а кто-то переглядывался с соседом, прикидывая, взвешивая, считая в уме, как считают люди, прожившие жизнь на войне и уставшие от неё.

— Тем, кто останется, — Коннол обвёл зал взглядом, — я предлагаю землю. Наделы в деревнях, собственные дома, право пахать и сеять, право завести семью и растить детей на своей земле. Жалованье, которое вы вложите в общую казну, вернётся вам домами, скотом, инструментом и зерном для посева. Тем, кто захочет уйти, я заплачу сполна и отпущу с благодарностью и без обид.

Тишина держалась секунду, другую, третью. Потом из задних рядов поднялся Шон, тот самый здоровенный Шон, чья коза Мэйв когда-то сожрала ему сапоги, и пробасил, перекрывая шёпот, как рог перекрывает ветер:

— А коз здесь разводить можно?

Зал грохнул от хохота, и в этом хохоте, общем, громком растворилось напряжение, висевшее под потолком, как дым от факелов. Кто-то хлопнул Шона по спине, кто-то заорал «а баб тут хватит на всех?», и Кормак, осклабившись, проревел через весь зал:

— На тебя, Шон, бабы нужны особо крепкие! Чтоб не сломались!

Когда смех улёгся, из рядов воинов шагнул вперёд человек, которого я не знала, коренастый, седоватый, со шрамом, пересекавшим левую бровь, и по тому, как расступились перед ним остальные, поняла: старший среди них, тот, кого слушают.

— Я капитан, — произнёс он, обращаясь к Коннолу, — двадцать лет наёмничаю. Спал в поле чаще, чем под крышей. Два раза женился, оба раза жёны ушли, потому что ждать устали. — Он помолчал, почесав шрам на брови. — Мне сорок три. Ещё лет пять, и я буду слишком стар, чтобы держать меч, и слишком упрям, чтобы признать это. Если ты даёшь землю и обещаешь, что никто её не отнимет, я остаюсь. И привезу третью жену, если какая-нибудь дура ещё согласится.

— Земля твоя, пока стоят эти стены, — ответил Коннол. — Слово риага.

— И моё, — добавила я. — Слово обоих.

Дугган кивнул. За ним шагнул следующий, потом ещё один, потом ещё, и к концу вечера из трёхсот воинов, пришедших с обозом, двести сорок решили остаться, вкладывая своё жалованье в общую казну и получая взамен наделы, которые Коннол и я размечали на карте тут же, за столом, при свидетелях, записывая имена на пергаменте, которого хватило ровно на два листа, а дальше пришлось писать на обрезках телячьей кожи, и Мойра подавала мне чернила, а Уна промокала написанное тряпкой, и к полуночи пальцы мои были чёрными от чернил, а голова гудела от имён, цифр и обещаний.

Наутро Эдин, получив в своё распоряжение двадцать пар свежих рук из числа воинов, оказавшихся, к его мрачному удивлению, неплохими плотниками (наёмничья жизнь учит строить лагеря быстро и крепко), взялся за дело с таким рвением, что к обеду двор напоминал пчелиный улей. Он расхаживал по территории за воротами, вбивая в землю колышки и натягивая между ними верёвки, размечая фундаменты будущих домов, и бормотал себе под нос расчёты, водя пальцем в воздухе, а когда кто-нибудь из новичков вбивал колышек не туда, просипевшим от крика голосом выдавал такую тираду, что вороны снимались с деревьев и улетали на безопасное расстояние.

— Здесь будет улица, — объяснял он мне, ткнув палкой в размеченную линию, когда я вышла посмотреть на работу. — От ворот к реке, прямая, широкая, чтобы телега проехала. По обе стороны дома, каменные до пояса, выше дерево, крыши соломенные, пока нет черепицы. Каждый дом на семью, с очагом, с хлевом пристроенным, чтобы скотина не мёрзла. К весне поставим двадцать, если лес будет.