Книга Терновый венец для риага, страница 100 – Юлия Арниева

— Я собрала вас, — начала я, обводя взглядом лица вокруг стола, каждое из которых несло на себе печать долгой, тяжёлой зимы, — чтобы обсудить будущее. Три туата, которые прежде враждовали, грабили друг друга и пускали кровь из-за каждого пастбища и каждой реки, теперь волей короля и нашей собственной, стали одним. Вопрос в том, как нам жить дальше, чтобы через год не перерезать друг другу глотки заново.

Старейшины бывших земель Торгила напряглись. Они ждали расправы, конфискаций, наказаний за то, что их вождь натворил, и по их лицам, осторожным, замкнутым, было видно: они готовились к худшему и заранее смирились.

То, что я предложила, заставило их опешить.

— Первое, — проговорила я, разворачивая перед ними пергамент, на котором Коннол и я, просидев над ним три ночи, записали пункты того, что я про себя называла «Великим Уговором», хотя вслух произносить это название было бы пафосно, и Коннол наверняка фыркнул бы. — С этого дня кровная месть между родами запрещена. Все споры, будь то о земле, о скоте, об оскорблении или о чём угодно ещё, решаются судом обоих риагов. Мы выслушиваем обе стороны, вызываем свидетелей и выносим решение. Кто поднимет руку на соседа, минуя суд, ответит перед нами.

— Второе, — продолжила я, пока они переваривали первое, — общая оборона. Каждый туат выставляет воинов в единое ополчение, которое защищает границы всех трёх земель, а не только своей. Воины бывшего туата Торгила присягают общему знамени наравне с нашими. Мы больше не соседи, ворующие друг у друга коров. Мы один народ.

— Третье, — я указала на карту, развёрнутую рядом с пергаментом, — земля. Я знаю, что у некоторых из вас поля истощены, выбиты скотом, заброшены. На бывших землях Торгила есть плодородные участки, которые пустуют, потому что людей, чтобы их обрабатывать, не осталось. Мы перераспределим наделы: те, чья земля не родит, получат участки на новых территориях, в обмен на долю урожая в общую казну. Казна пойдёт на дороги, мельницы и содержание ополчения.

Тишина за столом стояла такая, что я слышала, как потрескивает фитиль ближайшей свечи. Старейшины переглядывались, и на лицах их, суровых, обветренных, я читала смесь недоверия и осторожной, боязливой надежды, какая бывает у людей, которым протягивают руку после того, как били.

Первым заговорил старший из торгиловых, кряжистый, седобородый мужик с перебитым носом и руками, похожими на корни старого дуба.

— А если мы откажемся? — буркнул он, исподлобья глядя на меня.

— Не откажетесь, — ответила я спокойно. — Потому что вам некуда деваться. Торгил мёртв, его земли теперь наши, и единственное, что стоит между вами и нищетой, это то, что я только что предложила. Но если хотите попробовать пережить ещё одну зиму без зерна, без соли и без защиты от набегов с побережья, воля ваша. Мы никого не держим.

Он засопел, покрутил в пальцах ус и буркнул:

— Ладно. Слушаем дальше.

Обсуждение затянулось до глубокой ночи. Спорили о границах наделов, о доле урожая, о том, кто командует ополчением и сколько воинов должен выставить каждый род, голоса то и дело поднимались до крика, и Финтан дважды вставал из-за стола, кладя руку на рукоять меча, и Орм дважды усаживал его обратно молчаливым взглядом. Но к полуночи, когда свечи оплыли до огарков, а горло моё саднило от бесконечных разъяснений, уговоров и споров, все семеро старейшин поставили свои метки на пергаменте, кто крестом, кто кривой закорючкой, а кто и отпечатком большого пальца, вымазанного в чернилах, потому что грамотных среди них было двое из семи.