Книга Терновый венец для риага, страница 101 – Юлия Арниева

Великий Уговор вступил в силу.

В последующие недели, пока земля оттаивала и дороги подсыхали, я занималась тем, что Коннол, усмехаясь, называл «строительством державы из грязи и палок». Каждый вечер, склонившись над картой, я чертила: дороги, связывающие три центра туатов широким трактом, по которому могли бы пройти и торговые повозки, и войсковые колонны. Рыночную площадь у стен башни, где торговцы из всех трёх земель могли бы встречаться, торговать и ругаться из-за цен, вместо того чтобы ругаться из-за границ. Ремесленные ряды: кузницу побольше, гончарную мастерскую, ткацкую, потому что люди, у которых есть работа и заработок, воюют реже, чем люди, которым нечего терять. Общие амбары на случай неурожая, куда каждый род откладывал бы долю зерна про запас.

— Ты строишь город, — пробормотал Коннол однажды вечером, разглядывая мои чертежи, испещрённые пометками и стрелками.

— Я строю будущее, — ответила я и тут же скривилась, потому что фраза вышла пафосной. — Ладно, я строю место, где люди смогут жить, не опасаясь, что завтра придёт очередной Торгил и всё сожжёт. Дороги, стены, рынок, закон. Остальное они построят сами.

Отдельным пунктом стояла река. Русло, заросшее ивняком и заваленное топляком, нужно было расчистить, углубить на мелководье, чтобы небольшие торговые лодки могли подниматься выше по течению, связывая наш север с рынками центральных земель. Работа тяжёлая, долгая, на целое лето, но если получится, торговля оживит эти земли быстрее, чем любые указы и уговоры.

Коннол предложил герб. Новый, объединяющий символы трёх родов: серебряный олень его рода, золотая ладья рода Киары и, после долгих споров с торгиловыми старейшинами, серебряный вепрь, потому что вепрь принадлежал земле, а не предателю, и люди, жившие на этой земле, не должны были стыдиться своего знака из-за одного подлеца. Герб вырезали на новых воротах башни, которые Эдин поставил взамен старых и которыми гордился так, что гладил их каждое утро, проходя мимо.

Грамоте я начала учить в апреле. Отобрала двенадцать мальчишек и четырёх девчонок из всех трёх туатов, усадила их в зале за длинный стол, выдала каждому дощечку, покрытую воском, и заострённую палочку и принялась объяснять, что такое буквы, цифры и зачем человеку уметь читать и считать. Мальчишки ковыряли в носу и толкались локтями, девчонки старались, одна, черноволосая Ниав из торгиловых земель, схватывала так быстро, что через неделю уже выводила своё имя, криво, с нажимом, прорезая воск до дерева. Коннол, заглянувший на урок, постоял в дверях, посмотрел на мою перепачканную воском рубаху и на мальчишку, заснувшего на дощечке, и пробормотал:

— Наёмничий отряд и тот проще было тренировать.

— Так и есть, — проговорила я, разнимая двоих мальчишек, вцепившихся друг в друга из-за дощечки.

К маю, когда яблони за стеной зацвели и воздух наполнился сладким, одуряющим ароматом, от которого кружилась голова и хотелось бросить все дела и просто сидеть на крыльце, подставив лицо солнцу, строительство набрало такой ход, что башню было не узнать. Вокруг неё, по обе стороны от тракта, тянулись ряды новых домов, ещё не достроенных, пахнущих свежим деревом и известью, с каменными цоколями и соломенными крышами, и между ними, по размеченной Эдином улице, уже ходили люди, и кто-то уже развесил бельё, и откуда-то тянуло дымом и кашей, и чей-то ребёнок, голый по пояс, сидел на куче брёвен и ревел, потому что занозил палец, и это было так нормально, так обыденно, так по-человечески, что у меня каждый раз, когда я проходила мимо, щипало в носу.