Книга Терновый венец для риага, страница 102 – Юлия Арниева

Вечером в один из тех длинных, тёплых майских вечеров, когда солнце садится нехотя, цепляясь за верхушки деревьев, будто ему жалко уходить, мы с Коннолом вышли из башни и остановились у дуба.

Дерево, посаженное его отцом, пережило зиму. Ствол в добрый обхват, стоял крепко, и кора на нём, гладкая, светлая, не тронутая ещё глубокими бороздами времени, была тёплой от заходящего солнца. Крона тянулась вверх, как у всех молодых деревьев, ещё не набравших настоящей мощи, но на ветвях, голых и чёрных всю зиму, набухли почки, крупные, клейкие, готовые вот-вот лопнуть и выпустить первые листья.

Коннол протянул руку и коснулся коры, провёл пальцами по стволу, как гладят живое существо, которое долго не видел.

Я стояла рядом, глядя на вечернее солнце, бьющее сквозь ветви, и на строителей за нашими спинами, тащивших брёвна и перекликавшихся, и на Эдина, который, осипший в очередной раз, молча тыкал палкой в землю, показывая, куда класть камень, и на Бриджит, вышедшую на крыльцо кухни с поварёшкой и задравшую голову к небу, проверяя, не собирается ли дождь, и на Мойру, развешивавшую бельё на верёвке между столбами, и на Кормака и Лоркана, сидевших на лавке у ворот и о чём-то спорящих, размахивая руками.

Всё это построили мы. Из грязи, из пепла, из ничего. Из горсти бывших рабов и кухонного ножа, из мешочка золота, положенного на стол со словом «наше», из вечеров над картой, из ночей под одной шкурой, из упрямства, ярости, страха и чего-то ещё, чему я наконец, стоя у этого дуба, в тёплом майском свете, решилась дать имя.

Коннол взял мою руку. Просто взял, как берут что-то привычное и дорогое, не глядя, не спрашивая, и его горячие, шершавые пальцы, знакомые до последней мозоли, сплелись с моими.

— Знаешь, о чём я сейчас думаю? — спросил он.

— О том, что к осени под этим дубом можно будет поставить стол.

Он покосился на меня, и в серых глазах его, золотых от закатного солнца, мелькнуло удивление, а потом смех, тихий, тёплый.

— Откуда ты знаешь, о чём я думаю?

— Я твоя жена, — ответила я.

Он рассмеялся, притянул меня к себе и поцеловал в макушку, и мы стояли так, у молодого дуба с набухшими почками, на фоне строящегося города, в последних лучах майского солнца, и тёплый, весенний ветер, пахнущий землёй, цветами и свежим деревом, ворошил наши волосы и раскачивал ветви над нашими головами.

А впереди были годы работы. Дороги, которые нужно проложить. Русло, которое нужно расчистить. Дети, которых нужно научить читать. Урожай, который нужно вырастить. Стены, которые нужно достроить. Люди, которых нужно накормить, вылечить, примирить, убедить, что жизнь стоит того, чтобы за неё держаться.

Город просыпался медленно, лениво, нежась в полуденном зное, который в июле наваливался на долину так, что даже куры прятались в тень под телегами и отказывались нестись, а собаки лежали у стен, вывалив языки, и не реагировали даже на кошек. Я стояла на балконе второго этажа башни, которого десять лет назад не существовало, потому что десять лет назад здесь была голая каменная стена с бойницей в ладонь шириной, а теперь, после трёх перестроек, расширений и одного грандиозного скандала с Эдином, который заявил, что балкон обрушится, если не вбить лишний ряд свай, стояла открытая площадка с деревянным ограждением, с которой видно было всё — от рыночной площади у подножия стен до дальних холмов, синеющих на горизонте.