Книга Терновый венец для риага, страница 86 – Юлия Арниева

К полудню атака захлебнулась. Торгил отвёл людей на холм, и мы увидели, как они уходят, грязные, окровавленные, волоча раненых, и у рва, у южной стены, у ворот остались лежать тела, десятки тел, в мокрой глине, в кровавой каше из грязи и снега, и Эдинова стена стояла, забрызганная кровью и смолой, непоколебимая, как сам Эдин, который сидел внизу, привалившись к своей кладке, и бормотал:

— Я же говорил. Дуб не подведёт. Говорил ведь...

Мы выдержали первый удар. Но Коннол лежал в башне с пробитым плечом, и рана, которая при обычном наконечнике затянулась бы за неделю, багровела и опухала с неестественной быстротой, и когда лекарка, старая Бриана из деревни, осмотрев рану, подняла на меня глаза, в них я прочла то, чего боялась больше всего.

— Яд, госпожа, — прошептала она. — На наконечнике был яд.

Жар начался к вечеру.

Коннол лежал в моих покоях, на кровати, которую мы делили последние ночи, и его лицо, бледное до синевы ещё час назад, теперь наливалось нездоровым румянцем, как наливается тёмным цветом яблоко, тронутое гнилью изнутри. Бриана, сгорбившись над раной, снимала припарку за припаркой, меняя пахнущие полынью и мёдом тряпицы на свежие, и каждый раз, обнажая рану, качала головой всё тяжелее. Плечо вокруг входного отверстия вздулось, побагровело, и от раны по коже расползались тёмные прожилки, похожие на корни дерева, растущего внутрь.

— Яд мне незнаком, госпожа, — прошептала Бриана, отведя меня в сторону и вытирая руки о передник, на котором остались бурые пятна. — Не волчий корень, не тис, не белена. Что-то южное, привозное. Я делаю что могу — вытягиваю гной, пою отварами, но если к утру жар не спадёт...

Она не договорила.

— Делай что можешь, — сказала я, стиснув зубы так, что заломило челюсть, и вышла, потому что если бы осталась ещё на минуту, голос бы меня выдал, а голос риага не имеет права дрожать, когда за стенами стоит враг.

Я спустилась в общий зал, где у очага сидели те, кто ещё мог сидеть: Финтан с перевязанной головой, Орм, единственный из всех не получивший ни царапины, Кормак с рассечённой скулой, заклеенной полоской промасленного льна, Лоркан, баюкавший левую руку, вывихнутую в бою и вправленную обратно Брианой с такой силой, что он, по собственному признанию, заорал громче, чем когда на него бежали с тараном. Ещё человек двадцать, побитых, усталых, перепачканных кровью и грязью, с потухшими глазами людей, которые ещё не поняли, живы они или нет.

Они подняли головы, когда я вошла, и в этих взглядах, обращённых ко мне, я прочла одно: что дальше?

— Коннол ранен, но жив, — сказала я ровно, останавливаясь у очага. — Бриана при нём. А пока он лежит, командую я.

Никто не возразил. Никто не переглянулся, не хмыкнул, не отвёл глаза. Финтан кивнул, Орм кивнул, Кормак кивнул, и в этих трёх молчаливых кивках было больше доверия, чем в любой клятве на священных камнях.

— Финтан, — я повернулась к нему, — сколько у нас боеспособных?

— Тридцать восемь, госпожа, считая меня, если не считать тех, кто стоит на ногах, но толку от них, как от козла шерсти. — Он потрогал повязку на голове и поморщился. — Ещё человек десять из деревенских, которые могут швырять камни и таскать котлы. Женщины тоже просятся, некоторые.

— Пусть просятся. Ставь всех, кто держит руками что-нибудь тяжелее ложки. Стрелы?