Книга Терновый венец для риага, страница 88 – Юлия Арниева

Утром пришёл гонец Торгила.

Я увидела его со стены: одинокий всадник, выехавший из лагеря на холме, с белой тряпкой на копье. Он подъехал к воротам на расстояние окрика и прокричал, задрав голову:

— Торгил, вождь северных земель, предлагает хозяевам башни сдаться! Откройте ворота, сложите оружие, и он обещает сохранить жизни всем, кто внутри! Это последнее предложение!

Я стояла на надвратной башенке, там, где вчера стоял Коннол, и ветер трепал мои короткие волосы, а люди на стенах смотрели на меня, все, свои и чужие, и ждали ответа.

— Передай Торгилу, — проговорила я, и голос мой, охрипший от крика и бессонницы, разнёсся над двором и за его пределами, — что в этой башне нет хозяев, которые сдаются. Передай ему, что ров, в который он вчера загнал своих людей, мы вырыли специально для него, и «щель» в стене, куда он сунул таран, была ловушкой, и если он такой умный, пусть спросит себя: а какие ещё сюрпризы его ждут за нашими стенами? — Я помолчала и добавила: — И передай ему, что его шпион Дайре шлёт привет и просит побольше каши, а то в нашем погребе кормят скудно.

На стенах засмеялись. Сначала кто-то фыркнул, потом хохотнул Кормак, потом Лоркан, потом деревенские, и смех покатился по стенам, негромкий, злой, отчаянный смех людей, которым нечего терять, и этот смех, рождённый из страха и упрямства, был лучшим ответом, чем любые слова.

Гонец побледнел, развернул коня и ускакал обратно на холм.

День прошёл в ожидании. Торгил не атаковал. Стоял на холме, смотрел на нас, и мы смотрели на него, и между нами лежало поле, усеянное телами вчерашнего штурма, и вороны, чёрные, жирные, деловитые, уже кружили над ними, снижаясь всё ниже. Он ждал. Ждал, пока голод и яд сделают своё дело, ждал, пока мы ослабнем, пока закончатся стрелы и камни, пока раненые станут мёртвыми, а живые потеряют волю.

Ночью я снова сидела у кровати Коннола. Жар не спадал, прожилки от раны расползлись до локтя, и Бриана, сменив припарку, молча вышла, сутулясь сильнее обычного. Я держала его руку, горячую, влажную, и смотрела на его лицо, осунувшееся, с заострившимися скулами и запавшими глазами, и думала о том, что если он умрёт, я не знаю, как буду жить дальше, и эта мысль, простая и страшная, была первой, в которой я призналась себе без оговорок и без щита.

— Не смей, — прошептала я, сжимая его пальцы. — Слышишь, Коннол? Не смей. Ты обещал вернуться. Ты обещал.

Он не ответил. Дышал тяжело, хрипло, со свистом, и пот катился по его вискам, и я вытирала его, и поила водой из кружки, осторожно приподнимая ему голову, и меняла повязки, и подбрасывала дрова в камин, и возвращалась, и снова брала его руку, и так до рассвета.

Серый свет рассвета едва коснулся верхушек деревьев, когда тишину вспорол далёкий, утробный рёв боевого рога. Я вздрогнула и выронила кружку с остывшим отваром, которую Мойра сунула мне час назад и которую я так и не допила. Кружка покатилась по камню стены, расплёскивая бурую жижу, и я, выругавшись сквозь зубы, метнулась к бойнице.

В лагере Торгила на холме зашевелились ещё в темноте, я видела мечущиеся факелы и слышала далёкие окрики, и по этой суете, целенаправленной, деловитой, поняла: он готовит новый штурм. Решил додавить. Решил, что вчерашние потери, яд в крови нашего командира и наши жалкие стрелы дают ему достаточно перевеса.