Книга Терновый венец для риага, страница 83 – Юлия Арниева

— Киара, — пробормотал он, уже засыпая.

— Что?

— Завтра. Когда начнётся. Не стой на стене. Командуй из башни.

— Коннол.

— Что?

— Заткнись и спи.

Он фыркнул мне в макушку, руки его сомкнулись крепче, и через минуту он заснул, ровно, глубоко, с той способностью засыпать мгновенно, какая бывает у солдат, привыкших спать перед боем, потому что усталое тело дерётся хуже отдохнувшего, и сон перед битвой — такое же оружие, как меч.

Я не спала. Лежала, слушая его дыхание, и смотрела в темноту, и за стенами башни, на холме, догорали чужие костры.

Рассвет пришёл серым, мутным, без солнца, и вместе с ним пришёл рёв боевого рога.

Я вскочила с кровати раньше, чем звук успел затихнуть, нашаривая в темноте сапоги и платье. Коннол уже стоял, натягивая кольчугу через голову, и руки его двигались быстро, точно, без единого лишнего движения, как двигаются руки человека, который одевался в бой сотни раз. Я застегнула пояс с ножом, накинула кожаный жилет, который Орм раздобыл для меня где-то в закромах, тяжёлый, грубый, пахнущий чужим потом и дублёной кожей, но способный остановить скользящий удар клинка.

Коннол обернулся ко мне, уже в кольчуге, с мечом на поясе. Лицо его было спокойным, собранным, с той жёсткой ясностью черт, которая появлялась у него всякий раз, когда он переставал быть мужем и становился воином. Он шагнул ко мне, взял за подбородок, поцеловал коротко, сухо, одними губами, не закрывая глаз, и сказал:

— Держи башню.

И вышел…

Со стен я видела всё.

Войско Торгила двинулось с холма на рассвете, когда туман ещё стелился над низиной рваными молочными клочьями, и сквозь этот туман, как сквозь грязную кисею, проступали тёмные ряды пехоты, идущей плотным строем, и конные на флангах, и позади, тяжело раскачиваясь на ухабах, ползла повозка с тараном — длинным окованным бревном, подвешенным на цепях между двумя столбами, которые несли на плечах восемь мужчин. Синие стяги с серебряным вепрем покачивались над колонной, и в утренней тишине, нарушаемой только хлюпаньем сотен ног по раскисшей земле, бряцание оружия и доспехов разносилось далеко, гулко, как похоронный звон.

Их было много. Больше, чем доносил Дайре: я считала ряды и сбивалась, начинала заново и снова сбивалась, потому что строй растягивался от тракта до опушки леса, и задние ряды терялись в тумане. Двести пятьдесят, может триста. Против наших шестидесяти за стенами, считая всех, кто мог держать оружие, включая деревенских мужиков, вооружённых топорами и кольями, которые утром поставили на стены, потому что больше было некого.

Коннол стоял на надвратной башенке, на самом виду, в кольчуге и шлеме с открытым лицом, и голос его, ровный, негромкий, разносился вдоль стен с пугающей чёткостью:

— Лучники, не стрелять, пока не подойдут на сорок шагов. Ни одной стрелы раньше, слышите? Каждая стрела на счету, каждая должна найти цель. Кто выстрелит раньше времени, тому я лично оторву руки и скормлю собакам.

Кормак, стоявший рядом с ним на башенке, осклабился и рявкнул вниз, подкрепляя слова командира:

— Слышали?! Руки оторвёт! А я помогу!

Где-то внизу нервно хихикнул кто-то из деревенских, и смех этот, тонкий, испуганный, оборвался так же быстро, как начался.

Торгил не стал тратить время на переговоры. Ни гонца с белой тряпкой, ни требования сдаться, ни обещаний пощады. Рог взревел во второй раз, низко, протяжно, и строй качнулся вперёд, набирая скорость, и первая волна пехоты, прикрываясь деревянными щитами, хлынула к восточному участку рва, туда, где на карте Дайре было аккуратно помечено «низко, осыпается».