Книга Терновый венец для риага, страница 80 – Юлия Арниева

Эдин, слушавший молча и мрачно, как слушает человек, которому предлагают нарочно оставить трещину в собственной работе, наконец не выдержал:

— Это значит, что я должен сделать стену, которая выглядит хлипкой, но держит удар? — просипел он, и в голосе его боролись оскорблённая гордость мастера и профессиональный интерес.

— Именно так, — подтвердил Коннол.

— Надо было сразу так говорить, — Эдин хмыкнул и, вытащив из-за уха щепку, принялся чертить на столешнице. — Снаружи оставлю старую кладку, изнутри подопру дубовыми балками крест-накрест. Со стороны будет щель, а за ней — мешок с камнями. Ударят тараном — камни посыплются на них сверху. Хотите — добавлю смолу, горячую, чтобы мало не показалось.

— Добавляй, — сказала я.

Параллельно с ловушками мы занимались тем, что должно было выглядеть для чужих глаз паническим латанием дыр. Днём, когда любой разведчик с холма мог наблюдать за башней, люди суетились у восточного рва, таская землю и камни, ругаясь, роняя инструменты, и со стороны это выглядело ровно так, как должно было: обречённый гарнизон, в спешке пытающийся заделать бреши, которые не успеет заделать. Ночью же, при свете факелов, огороженных от чужих глаз щитами из шкур, шла настоящая работа: Эдин с людьми укреплял стену изнутри, Финтан руководил рытьём замаскированных ям перед частоколом, утыканных заострёнными кольями и прикрытых сверху хворостом и тонким слоем земли.

Деревни мы начали эвакуировать на второй день. Орм с десятком всадников объехал все восемь поселений нашего туата, предупредив старост: собирайте людей, скот, припасы и идите в башню. Кто не может идти сам, того везите. Кто откажется, того тащите силой, потому что если Торгил возьмёт деревню, в ней не останется ничего живого.

Они приходили весь третий день, и зрелище это было таким, от которого сжималось горло. Старики, опиравшиеся на палки, женщины с узлами и детьми на руках, мужчины, гнавшие перед собой тощих коров и коз, мальчишки, волочившие на верёвках упирающихся свиней. Они тянулись по раскисшей дороге длинной, усталой вереницей, и лица их, заострившиеся от холода и страха, были похожи одно на другое выражением тупой, привычной покорности людей, для которых бегство от войны было не исключением, а нормой жизни.

Башня, и без того тесная, превратилась в муравейник. Людей размещали, где только можно: в бараках, в конюшне, в сараях, на чердаке над кухней, где Бриджит, ворча и гремя котлами, одновременно варила кашу на сотню лишних ртов и отгоняла поварёшкой детей, норовивших сунуть пальцы в котёл. Скот загнали в огороженный участок за южной стеной, и мычание коров, блеяние коз и визг свиней смешивались с детским плачем, криками распоряжавшейся Мойры и стуком молотков, не прекращавшимся ни на минуту.

Запасы пересчитали трижды. Бриджит, Мойра и я сидели в кладовой до полуночи, при свете масляной лампы, складывая и вычитая, и цифры, которые у нас получались, были скверными: с учётом всех беженцев еды хватало на три недели, если урезать порции и забить половину привезённого скота. Воды из колодца хватало, но если осада затянется и колодец иссякнет, придётся делать вылазки к ручью, а это означало потери.

— Не затянется, — сказал Коннол, когда я показала ему расчёты. — Торгил ударит быстро, одним натиском. Если не возьмёт башню за день-два, начнёт терять людей и деньги, а наёмники, которым не платят вовремя, имеют привычку расходиться по домам. Нам нужно выдержать первый удар. Дальше время работает на нас.