Книга Шёлковый переплёт, страница 81 – Натали Карамель

Тишина в маленькой светлице, пристроенной к покоям До Хёна, была особенной. Не гнетущей, как в главном дворце, а сосредоточенной, рабочей. Сюда, под предлогом необходимости быть ближе к Императорской библиотеке трав, принц Ёнпхын перевез Ари. Формально — для эффективности работы. Неформально — чтобы убрать ее с глаз завистливых придворных и из-под ядовитого дыхания госпожи Чо, чья «любезность» теперь висела над ним дамокловым мечом. Это решение он провел быстро и тихо, не оставив ей шанса для возражений.

В светлице пахло сушеными травами, медом и воском. Здесь Ари обрела свой первый в этой жизни настоящий угол — стол, заставленный склянками и ступками, полки с аккуратно разложенными растениями и узкую, но чистую постель. И главное — относительное спокойствие. Теперь ее ремесло стало официальным долгом, а не тайным занятием.

Каждое утро она начинала с одного и того же ритуала. Ей доставляли краткий отчет о ночи Императора: сколько часов он спал, был ли сон прерывистым, беспокоился ли на рассвете. И, изучив эти сведения, Ари принималась за работу.

Она не просто механически воспроизводила первый удачный рецепт. Она слушала, как слушала всегда — и растения, и незримые потребности того, кому они предназначались.

— Сегодня, — говорила она До Хёну, который стал ее постоянным и молчаливым наблюдателем, — его Величество провел беспокойную ночь. Видения возвращались под утро. Значит, сегодня ему нужна сила валерианы, чтобы сон был глубже, а сознание не цеплялось за края кошмаров.

И ее ловкие пальцы отмеряли крошечную, но на волосок большую, чем вчера, порцию темного корня.

На следующий день она, напротив, дробила валериану почти в пыль, добавляя ее лишь для фона, а вперед выходила лаванда и ромашка.

— Вчерашний сон был тяжелым, — объясняла она, растирая фиолетовые цветки в ступке, и воздух наполнялся умиротворяющим ароматом. — Сегодня нужно не усыпить, а убаюкать. Достаточно аромата лаванды, чтобы удержать сон, как рука удерживает воду — не сжимая, но и не давая утечь.

До Хён слушал, и с каждым таким объяснением его изумление росло. Это была не просто травница. Это был стратег, читающий поле битвы, каковым для Императора была его собственная душа.

Он, знаток всех военных трактатов, видел в ее действиях высшую форму стратегии. Она не атаковала болезнь в лоб, как это делали лекари. Она обходила ее с флангов, маневрировала, меняла тактику каждый день, находя слабые места в обороне бессонницы и паники. Ее склянки и ступки были ее войсками, а ее ум — гениальным полководцем, ведущим тончайшую операцию по возвращению территории под названием «душевный покой».

Он видел, как она склоняется над своими снадобьями, ее брови сведены в тонкую линию концентрации, а губы шепчут что-то на том странном, гортанном языке, что он слышал лишь однажды. В эти моменты она была для него живым воплощением тайны, хранительницей знаний, недоступных его миру свитков и стали.

И с каждым таким днем, с каждым ее взглядом, полным уверенности и этой вечной, неразгаданной тайны, его сердце вело себя все более предательски. Оно учащенно билось, стоило ему войти в ее светлицу и увидеть ее склонившуюся над столом фигурку. Оно сжималось от щемящего, острого желания… защитить. Не Императора, не государство. Ее. Эту хрупкую, но несгибаемую девушку, которая одним лишь взмахом ресниц могла обратить в прах все его, До Хёна, железные принципы одиночества.