Книга Шёлковый переплёт, страница 78 – Натали Карамель

И в этой благословенной тишине до сознания До Хёна начало медленно доходить.

Она сработала. Та самая девушка. Ее простое, мудрое зелье, ее спокойная уверенность, ее готовность разделить с ним этот невероятный риск — все это, возможно, спасло не просто императора, а его брата.

Мысль об этом должна была принести лишь холодное удовлетворение от удачно проведенной операции. Но вместо этого он почувствовал нечто иное. Горячую, почти болезненную волну признательности, обращенную не к полезному союзнику, а к ней. К Хан Ари. И вместе с ней пришло новое, острое осознание, от которого перехватило дыхание.

Ее жизнь бесценна.

Не потому, что ее знания полезны трону. Не потому, что она — ключ к исцелению брата. А потому, что она… существует. Потому, что в этом жестоком, пропитанном ложью мире есть это хрупкое, но несгибаемое существо, способное одним прикосновением к травам принести в его жизнь нечто, чего он даже не знал, чего ему не хватало. Тишину. И надежду. Она стала для него не инструментом, а живым источником того покоя, которого он был лишен с детства.

Он сидел, прислушиваясь к ровному, мирному дыханию брата за дверью, и понимал, что отныне его долг защищать обрел новое, глубоко личное измерение. Он больше не мог мыслить о ней как о разменной монете в политической игре. Эта мысль, некогда такая четкая и логичная, теперь казалась ему кощунственной. Мысль о том, что ее могут коснуться гнев, подозрение или клевета, вызывала в нем не расчетливую досаду, а слепую, яростную жажду защиты — ту самую, что он испытывал лишь к одному человеку на свете. И теперь таких людей стало двое. Она вошла в самый центр его личной вселенной, охраняемой крепости его души, и осталась там — не как гостья, а как полноправная владелица.

Он мысленно дал новую, безмолвную клятву, на сей раз — той, чей образ теперь был неразрывно связан с тихим ароматом лаванды, струившимся из-за двери. Ароматом спасения.

Предрассветная мгла медленно отступала, уступая место холодному, безрадостному свету нового дня. У дверей императорских покоев, в золоченых коридорах, царила гнетущая атмосфера. Придворные, министры и лекари столпились в тревожном молчании, словно стая испуганных птиц. Они перешептывались, бросая опасливые взгляды на массивные двери, за которыми уже несколько дней бушевал их повелитель. Все были готовы к новому взрыву безумия, к новым казням, к очередному дню, пропитанному страхом.

Особенно выделялась фигура лекаря Пака. Он стоял прямо, с важным и одновременно скорбным видом, его руки были засунуты в широкие рукава. Он уже готовил оправдания: «Несмотря на все наши усилия, злые духи слишком сильны… Необходимы более мощные меры…» Его авторитет пошатнулся, но не был сломлен. В конце концов, кто мог сделать то, что не сумел он?

И тут, без предупреждения, скрипнула дверь.

Разговор смолк. Все застыли, вытянув шеи, ожидая увидеть изможденное, искаженное яростью лицо Ли Хёна.

Но вышел другой человек.

Тот, кто переступил порог, был императором, но… иным. Он был бледен, под его глазами все еще лежали темные, почти синие тени — следы многодневной битвы. Его плечи были ссутулены под тяжестью неподъемной усталости. Но в его глазах не было и намека на безумие или паранойю. Они были ясными, хоть и уставшими до глубины души. Глубокими, как омут после бури. На нем был простой, не парадный ханбок, и он казался… меньше. Не грозным драконом, а смертным, изможденным, но — живым. И самое главное — трезвым. Взгляд его был сосредоточенным и осознанным.