Книга Шёлковый переплёт, страница 26 – Натали Карамель

Она открыла глаза. Та же комната. Тот же резной потолок. Но теперь, в спокойном утреннем свете, она видела больше. Обстановка была аскетичной, но в каждой детали сквозила изысканность: лаконичная ваза из молочно-белого фарфора с одной-единственной веткой, геометрическая строгость деревянных линий, качество шелка на ее одеяле. Это говорило не о показной роскоши, а о древнем роде, хранящем достоинство даже в бедности. И эта самая изысканность давила сильнее убогой мебели в хрущевке. Там была бедность, которую можно было ругать. Здесь — бедность, которую нужно было нести как знамя, и это было в тысячу раз унизительнее.

Она провела ладонью по грубой поверхности циновки на полу. Эта текстура была так же чужда, как и всё вокруг. Ее старый, замызганный линолеум был хоть своим, родным. Эта же бедность была чужой, взятой напрокат вместе с телом, и оттого еще более невыносимой.

Дверь бесшумно отодвинулась. Но вошла не улыбающаяся Нарин. В комнату вплыла женщина лет пятидесяти, одетая в строгий серый ханбок, без единого украшения. Ее волосы были убраны в тугой пучок, а лицо напоминало вырезанную из камня маску — непроницаемую и холодную. Это была госпожа Ким.

Она остановилась перед Ритой, и ее взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по ней с головы до ног. Она заговорила медленно, отчеканивая каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку гроба. Речь была для Риты сплошным, мелодичным, но абсолютно непроницаемым потоком. Она ловила знакомые по дорамам слоги, пытаясь угадать смысл, но понимала от силы одно слово из десяти. Каждое непонятное слово было еще одним витком веревки, связывающей ее по рукам и ногам. Она была не просто в чужом теле, она была слепоглухонемой в самом центре враждебного мира.

Каждое непонятное слово госпожи Ким било по вискам, как молоток. Рита чувствовала, как сжимается желудок, а в горле встает ком. Этот язык был не просто иностранным — он был оружием, которым ее методично добивали, лишая последних ориентиров.

— Ты — Хан Ари, — начало прозвучало как приговор. Рита услышала «Хан Ари» и смутно уловила «ты». — Дочь почтенного Хан Чжун Хо.

Рита мысленно повторила: «Хан Ари». Звучало как приговор. «Хан Чжун Хо» — имя, которое, видимо, должно было что-то для нее значить. Имя ее нового отца.  У нее был отец. В ее прошлой жизни он умер, когда ей было тридцать. И теперь у нее снова был отец, чьего лица она не знала, чьего голоса не слышала, но чье имя уже висело над ней гирей.

«Хан Чжун Хо». Она представила себе старика с таким же каменным лицом, как у госпожи Ким. Ее новый отец. Не тот, что качал ее на коленях и чинил сломанные куклы, а абстрактная единица родовой чести, чье расположение, вероятно, нужно было заслужить.

Женщина сделала паузу, давая словам просочиться в сознание. Потом поток вновь хлынул, и Рита, напрягая все силы, выхватила из него обрывки: «…род… честь… чхонмён…» — и самое страшное: «…двор… Император…»

Эти слова ударили по ней с физической силой. Она была не просто в прошлом. Она была при дворе. Ее сердце упало. Двор означал интриги, опасности, полное отсутствие свободы. Она видела исторические сериалы. Она знала, что двор — это место, где за неверный взгляд или случайный смех можно потерять все, включая жизнь. Ее новая жизнь измерялась не годами, а шатким положением при дворе.