Книга Шёлковый переплёт, страница 24 – Натали Карамель

Она подняла руки перед лицом. И замерла.

Это были не ее руки. Не ее знакомые, с чуть расширенными от постоянной работы с водой суставами, с маленькой родинкой на левом запястье. Эти руки были изящными, с длинными тонкими пальцами и ухоженными, бледно-розовыми ногтями. Кожа — фарфорово-гладкая, без единой морщинки. Она сжала пальцы, ожидая привычной ноющей боли в суставе, которую она заработала, часами вымешивая тесто. Но боли не было. Была лишь странная, непривычная легкость. Она сжала кулак. Ни мозолей, ни шершавости. Руки — украшение, а не инструмент.

Она сжала ладони так сильно, что ногти впились в кожу. Никакого привычного запаха моющего средства, никакого следа от овощного ножа. Только тонкий, чуждый аромат цветов, исходящий от самой кожи. Даже ее пот пах иначе.

С криком, который застрял у нее в горле, она схватилась за свое лицо. Пальцы наткнулись на высокие, незнакомые скулы, на узкий разрез глаз, на гладкую, как лепесток, кожу. Ни морщин у глаз, ни привычной легкой дряблости кожи у подбородка. Она провела языком по зубам. Они были ровными, идеальными. Ни одной пломбы. Ее собственные, знакомые зубы, которые она знала с детства, куда-то исчезли.

Она попыталась мысленно произнести свое имя: «Рита». Но внутри прозвучал странный, незнакомый звук, словно ее саму переименовали на клеточном уровне.

В этот момент одна из бумажных дверей бесшумно отодвинулась. В комнату вошла молодая девушка в нежно-голубой кофточке (чогори) и длинной юбке (чима). Увидев Риту сидящей, ее лицо озарилось улыбкой. Она сложила руки в почтительном жесте и заговорила, ее речь была быстрой и мелодичной, как ручеек.

Рита не понимала ни слова. Но интонация, склоненная голова, сама поза — все кричало об одном: это служанка. Служанка. В ее прежней жизни самой близкой к «обслуживающему персоналу» была она сама. Она была той, кто спрашивал: «Дима, что приготовить?», «Мальчики, что с уроками?». Теперь все изменилось. Теперь вопросы задавали ей, а ее роль — принимать почтительные поклоны. А теперь... теперь все было с точностью до наоборот.

Девушка, видя полное непонимание и ужас в глазах Риты, смолкла. Она сделала шаг вперед и произнесла четко и медленно, как учат детей:

— Агасси, польгасеё? — Затем она легонько коснулась своей груди. — Нарин-и имнида.

Рита не двигалась. Слова «агасси» (госпожа) и имя «Нарин» повисли в воздухе, не находя отклика в ее памяти. Она была Ритой. Риточкой для матери, мамой для сыновей, Риной Петровной для коллег. Кто такая «агасси»? Это звание было таким же чужим, как и это тело.  Она скинула с себя тяжелое шелковое одеяло и, пошатываясь, встала. Ноги едва держали это новое, легкое и странное тело. Она сделала шаг, и ее походка, привыкшая к линолеуму и асфальту, оказалась неуверенной и скованной на гладких деревянных половицах. Она шла, как новорожденный олененок, — ноги путались в непривычно широкой юбке, центр тяжести был смещен.

В углу комнаты на резной деревянной подставке стояло круглое бронзовое зеркало. Она подошла к нему, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

И увидела.

В тусклой, чуть волнистой поверхности отражалась незнакомка. Молодая корейская девушка с лицом куклы, осененным роскошными черными волосами. Безупречно белая кожа, темные, широко распахнутые глаза, в которых плескался абсолютный, животный ужас. Ее собственный ужас.