Книга Шёлковый переплёт, страница 17 – Натали Карамель

Она намеренно сбросила туфли и прошлась босиком по прохладному, почти живому камню. Это было запретное, детское ощущение — чувствовать подошвами многовековую гладь, в которой хранилось тепло солнца и прохлада утренней росы.

Под ногами шевельнулся опавший лист клена, и его шуршание показалось ей единственно правильным звуком в мире. Таким же древним, как эти камни. Она смотрела на многоярусные пагоды, устремленные в небо, на яркие, почти кричащие краски росписей, изображавших драконов и небесных танцовщиц. В Москве такая яркость показалась бы вульгарной, а здесь она была частью гармонии, естественной, как цветение сакуры.

И снова, как в аэропорту, ее накрыло странное чувство. Но на сей раз это было не любопытство новичка, а что-то гораздо более глубокое. Щемящее, почти болезненное умиротворение. Тихое, настойчивое эхо в крови.

Она смотрела на вековые деревья, на мшистые камни, и ей казалось, что ее ноги помнят эту дорогу. Что ее ступни в далеком прошлом уже ощущали прохладу этого камня, а ладони касались шершавой коры этих сосен. Она вдруг с абсолютной ясностью поняла, что значит «родина».

Это не страна в паспорте, а место, где твоя душа перестает искать и начинает дышать. Она не турист, пришедший поглазеть на достопримечательность, а усталый странник, наконец-то вернувшийся домой после долгой и трудной дороги.

В России она чувствовала себя привязанной к месту долгом и обязанностями. Здесь же, в этом храме, ее будто что-то удерживало по доброй воле, невидимой нитью, протянутой сквозь время.

Гид что-то рассказывал об истории и архитектуре, но слова тонули в томлении, охватившем Риту. Ей было все равно, в каком веке построили эти стены. Они были вне времени, как и то чувство, что поднималось из глубин ее памяти, которой у нее не было. Ее неудержимо потянуло вглубь, в главный павильон, где в полумгле, в клубах ароматного дыма сандаловых палочек, пребывала в вечном покое массивная позолоченная статуя Будды.

Переступив порог, она погрузилась в прохладный сумрак. Воздух был густым, сладковатым и тяжелым от запахов ладана, старого дерева и воска. Глазам требовалось время, чтобы привыкнуть. Она почувствовала, как с ее плеч спадает невидимый груз — груз ее тридцативосьмилетней жизни, всех обид, разочарований и усталости. Он остался за порогом, как оставляют грязную обувь. Она стояла, вдыхая эту священную атмосферу, позволяя ей проникать в каждую клетку, смывая остатки напряжения.

И тогда, в самом сердце этого благоговейного полумрака, она увидела Его.

Не сразу. Сначала краем глаза, у дальней колонны, в стороне от основного потока туристов. Мужчина. Но его облик заставил ее дыхание прерваться.

Он был одет в темно-синий ханбок из ткани, казавшейся и тяжелой, и невесомой одновременно, с серебряной вышивкой, мерцавшей в полумраке, как лунная дорожка на воде. Но дело было не в одежде. Дело было в самом его существе.

Он не стоял, а пребывал, растворяясь в пространстве, как образ в воде. Его контуры слегка подрагивали и таяли на краях, будто он был проекцией, галлюцинацией, сотканной из дымчатых воспоминаний и теней. Сквозь полупрозрачный рукав его ханбока угадывались очертания древней колонны. И в то же время он был здесь — плотно, неоспоримо, занимая свое место в вечности.