Книга Шёлковый переплёт, страница 19 – Натали Карамель

Она поняла, что Дмитрий не разбил ее сердце. Он просто никогда не касался его. А этот призрак, этот сон, это видение... он держал его в своих руках с самого начала. И сейчас лишь напомнил ей, кому оно на самом деле принадлежит.

Он стоял неподвижно, его полупрозрачная фигура была единственной реальной точкой в колеблющемся полумраке. Весь мир сузился до пространства между ними, до моста, сотканного из взгляда. Рита не думала, не анализировала. Ею двигала сила, более древняя и непреложная, чем разум. Ее тело, будто помня само себя, сделало шаг вперед. Тяжелые, налитые свинцом ноги послушно оторвались от каменного пола. Рука, легкая и невесомая, сама потянулась к нему, пальцы жаждали ощутить шелковистую ткань ханбока, прошелестеть сквозь дымку, отделявшую призрак от реальности, дотронуться до вечности.

Она уже почти чувствовала текстуру той ткани — не шелковистую, а прохладную и упругую, как поверхность воды. В нос ударил запах, которого не могло быть в зале, — запах влажного леса, дождя на кедровых иглах и старого, благородного дерева. Мир плыл, готовый перевернуться и принять ее в иную реальность, где ее ждали.

Еще сантиметр. Еще миг.

И в этот миг в ее бок мягко, но решительно уперлось что-то теплое и увесистое. «Ай-гу!» — раздался возглас, и хрупкое заклинание рухнуло. Пожилая корейская туристка с фотоаппаратом размером с добрый кирпич, пятясь, чтобы поймать лучший ракурс, налетела на Риту, заслонив собой весь мир. Мгновение, необходимое для разрушения вечности, оказалось ничтожно малым — один неловкий шаг, один бытовой, бессмысленный звук.

Рита почувствовала на своем плече тепло чужого тела, грубую ткань куртки, услышала хрустальный перезвон брелока на рюкзаке. Эти приземленные, бытовые ощущения врезались в ее хрустальный мир, как пуля в стекло.

Рита, на автомате кивнув на бесконечные извинения на незнакомом языке, тут же, с замирающим сердцем, отшатнулась в сторону, чтобы снова увидеть Его. Ее душа кричала: «Нет, только не сейчас!», но мир уже вернулся — грубый, материальный, необратимый.

Но там, где только что стоял он, была лишь пустота. Тело ее отозвалось на эту потерю острой, физической болью. В груди, точно в том месте, куда он приложил ладонь, возникла леденящая пустота, будто вырвали клок плоти. Тепло в виске сменилось пронизывающим холодом. Она почувствовала внезапную, изнуряющую слабость, как будто кто-то выключил источник ее жизненных сил. Ей казалось, что она вот-вот рухнет, как кукла, у которой перерезали все нити. Все ее существо, настроенное на его частоту, теперь вибрировало вхолостую, издавая немой крик отчаяния.

Пустота была густая, зияющая, немыслимая. Пылинки, поднятые суетливым движением, медленно танцевали в луче света, падающем из окна. Колонна была просто колонной — древней, каменной, безжизненной. Ни шелеста шелка, ни мерцающего свечения, ни взгляда, пронзающего время. Она провела рукой по воздуху, где он стоял, — ничего, лишь прохладная, безразличная пустота.

«Нет, — выдохнула она мысленно. — Нет, не может быть». Это было отчаянное, детское отрицание очевидного, последняя попытка удержать ускользающую реальность.

Она замерла, впиваясь в пустоту глазами, пытаясь силой воли вернуть его, материализовать. Но пространство не откликалось. Оно было безразлично и пусто. Она зажмурилась, стараясь воссоздать его образ до мельчайших деталей — разрез глаз, линию бровей, игру света на серебряной вышивке. Но чем упорнее она старалась, тем призрачнее и неяснее он становился в памяти, ускользая, как вода сквозь пальцы.