Книга Шёлковый переплёт, страница 131 – Натали Карамель

Признание было подобно падению в ледяную воду. Оно перехватило дыхание и заставило сердце бешено колотиться, пытаясь вырваться из груди. Не симпатия. Не влечение. Не благодарность за защиту. А любовь. Та самая, от которой нет лекарства, которая делает тебя уязвимым и сильным одновременно, которая окрашивает мир в новые цвета и может в один миг обратить его в пепел.

Она любила его. Любила его молчаливую силу и ту хрупкость, что он открывал только ей. Любила его редкую, так искренне звучащую улыбку. Любила то, как он смотрел на нее — не как на вещь или диковинку, а как на равную. Или ей так только казалось?

Теперь, через призму этого осознания, все их встречи, все взгляды, все мимолетные прикосновения обрели новый, оглушительный смысл. И ее собственная реакция на него — трепет, желание быть ближе, та самая «глупость», которую она себе позволяла, — обрела объяснение.

И вместе с этим пришла новая, всепоглощающая волна страха.

Страх был не только за свое шаткое положение. Более всего она боялась потерять себя. Та твердая почва под ногами, которую она с таким трудом обрела здесь, — статус травницы, уважение, — вся она была выстроена на ее знаниях и силе воли. А любовь делала ее уязвимой, зависимой, снова той самой «букашкой», чье благополучие зависело от взгляда и настроения другого человека.

«Я снова ставлю свое счастье в зависимость от мужчины? — с ужасом спросила она себя. — После всех уроков? Что же я наделала?» — в ужасе подумала она. — «Я влюбилась в принца. В человека из другого мира, другой эпохи. У которого есть обязанности, долг, а теперь, возможно, и невеста из знатного рода».

Действие отвара начало сказываться. Тяжелая, ватная волна накатила на ее сознание, насильно уводя от мучительных мыслей. Веки стали свинцовыми. Она не сопротивлялась. Сон был желанным бегством, временной передышкой, пусть и ложной.

Она повернулась на бок, прижимаясь лбом к прохладной стене. Слезы, горячие и горькие, наконец вырвались наружу, бесшумно заливая лицо и впитываясь в грубую ткань подушки. Она плакала не только от ревности или обиды. Она плакала от осознания всей глубины своего падения. Она боролась за выживание, строила планы, создавала себе новую личность. Но все это — знания, статус, уважение — оказалось карточным домиком, который рухнул от одного вида другой женщины рядом с ним.

Ее сила была иллюзорной. Ее истинной уязвимостью было это новое, всепоглощающее чувство к нему. Теперь, когда она это признала, не осталось никакой защиты. Никакой брони.

«Я падаю, — прошептала она в слезах. — И лечу вниз. И не знаю, что ждет меня на дне».

Любовь, которая должна была быть утешением в ее одинокой борьбе, стала ее самой большой слабостью. И она не представляла, как теперь с этим жить.

И все же, на самом дне этого отчаяния, среди обломков ее защитных стен, шевельнулось что-то новое. Что-то твердое. Признав свою слабость, свою уязвимость и свою любовь, она больше не тратила силы на сопротивление очевидному. Энергия, уходившая на отрицание, теперь была высвобождена. И ею можно было распорядиться. Страх никуда не делся, но к нему добавилось странное, щемящее чувство свободы. Теперь, когда худшее уже случилось и она признала это, можно было подумать, что делать дальше. Не как избежать падения, а как жить с его последствиями.