Книга Шёлковый переплёт, страница 129 – Натали Карамель

Но, произнося эти мысленные слова, она с ужасом понимала, что уже не верит в них. Пропасть, которую она пыталась преодолеть, оказалась не между эпохами, а в ее собственном сердце. И она боялась, что уже упала в нее.

Это было самым страшным признанием. Она боролась за выживание, строила планы, создавала себе новую личность. Но все это — знание, статус, уважение — оказалось карточным домиком, который рухнул от одного вида другой женщины рядом с ним. Ее сила была иллюзорной. Ее истинной уязвимостью было не происхождение и не положение, а это новое, всепоглощающее чувство к нему. И теперь, когда картина До Хёна с девушкой врезалась в сознание, она поняла: падение уже произошло. Она не стояла на краю пропасти. Она уже летела в ее темную, холодную глубину, и единственное, что оставалось — ждать удара о дно.

Ночь опустилась над дворцом, густая и бархатная, не приносящая утешения. Ари лежала на своей твердой постели, уставившись в темноту, в которой плясали остаточные образы дня: алое платье, его темно-синий ханбок, улыбка на лице Ыйчжина и ледяная маска на лице До Хёна. Воздух в ее скромной комнатке был тяжелым и неподвижным.

Сон бежал от нее, как преследуемый зверь. Каждую попытку забыться прерывала острая, режущая память: его рука, к которой прикасались чужие пальцы. Его плечо, на котором осталась алая нить. Его лицо, не выражающее ничего.

И внутри снова поднималась та самая едкая горечь.

«Что со мной? Ты же не девочка-подросток, чтобы рыдать из-за первого встречного принца. Твои сыновья, возможно, плачут по тебе в другом времени, а ты тут разнюнилась из-за мужчины, который по определению не может быть твоим. Соберись, тряпка!»  — пронеслось в тишине ее сознания, звуча отчаянно и беспомощно. — «Почему мне так больно? Это же просто внимание мужчины. Временное. Обусловленное обстоятельствами. Я же взрослая женщина, я должна быть мудрее».

Терпеть эту внутреннюю бурю стало невыносимо. Словно на автомате, движимая давней привычкой заливать раны работой, она отбросила одеяло и спустилась с постели. Ноги сами понесли ее к небольшой треноге в углу комнаты, где стояли ее личные запасы трав. Если разум не мог унять боль, то тело сможет. Она нуждалась в ритуале, в знакомом, успокаивающем действии, которое вернуло бы ей хоть тень контроля.

Она попыталась найти рациональное объяснение, притупить остроту чувства логикой.

«Потому что он мой друг? Единственный человек здесь, кто меня понимает? Кто видел мою уязвимость и не воспользовался ею?»

Мысль показалась ей жалкой и фальшивой. Друг? Разве от потери друга сжимается горло и холодеет в груди? Разве при виде друга с другой женщиной мир окрашивается в цвет ядовитой зелени?

«Нет... Не поэтому».

Она закрыла глаза, и перед ней снова всплыла картина: легкий, фамильярный жест леди Хан, ее пальцы на его руке.

«Потому что она может. Может свободно к нему прикоснуться, посмотреть в глаза, сказать все, что захочет. Ее не осудят. Ее не назовут наглой служанкой. А я...»

Дрожащими от нервного напряжения руками она зажгла маленькую масляную лампу. При свете пламени ее тень, гигантская и искаженная, затанцевала на стене. Она достала крошечный бронзовый котелок, налила в него воды из глиняного кувшина и поставила на треногу над пламенем свечи. Пока вода грелась, ее пальцы, привыкшие к этому движению, сами нашли нужные сосуды. Ромашка, чтобы успокоить нервы. Мята, чтобы прояснить ум. Щепотка лаванды, чтобы отогнать навязчивые мысли. Она насыпала травы в ступку и начала растирать их пестиком. Ритмичные, монотонные движения, глухой стук фарфора о фарфор — этот звук был ей лекарством сам по себе. Она вдыхала поднимающийся аромат — сухой, пыльный, травяной — и он был таким знакомым, таким реальным в мире, где все остальное вдруг стало зыбким и ненадежным.