Книга В сумерках моря, страница 119 – Вадим Панов

— Не каждый соберётся с духом объявить себя свидетелем преступления. Тем более когда речь может идти о войне банд.

Цезарь терпеть не мог слово «банда» и никогда его не употреблял, тем более в обращении к себе, но сейчас использовал.

— Согласен, – повторил Читер. – Но это ставка на людей: кто-то испугается, а кто-то пойдёт свидетелем. Зачем убийце рисковать?

— То есть не Феликс и не его девка? – подытожил Цезарь.

— Да.

— Тогда кто?

— Но его девка не так проста, – продолжил Читер. – У неё было оружие.

— Какое?

— Я его не видел, но судя по оставшимся в тайнике магазинам – пистолет Макарова. Но поскольку выстрелов никто не слышал, значит, это мог быть и ПБ.

— А ребят из чего убили?

— ПМ или ПБ.

— То есть всё совпадает? – Цезарь отдавал должное уму помощника, часто не поспевал за Читером или путался в его построениях, но никогда на это не злился. Точнее, не показывал свою злость.

— Либо это совпадение, либо убийца видел, где Джина прячет пистолет, забрал его и застрелил Тюленя и Жорика. Феликс понял, что убийство совершено из оружия его подруги, и смотался.

— Чтобы не объясняться с нами?

— Угу.

— Или он запаниковал?

— Или запаниковала она, – предположил Читер.

— Как ты узнал об оружии?

— Рассказала подружка Жёлтого.

— Она…

— Цезарь, я разберусь, что там происходит, – пообещал Читер. – Мне нужен день, максимум – два.

— Хорошо. – Босс медленно провёл рукой по подлокотнику кресла. – Сейчас все думают, что убийство – дело рук Круглого. Или мы найдём, кто это сделал, и разберёмся, или нам придётся защищать бизнес, потому что все захотят нас закопать: и Круглый, и вся мелочь, которая сейчас сидит и смотрит, чья возьмёт. – Цезарь выдержал паузу. – Я буду с ними говорить, как мы решили, я уверен, что они согласятся на моё предложение, а я не сомневаюсь, что они согласятся, и после этого… Мы сделаем с Круглым всё, что захотим.

— Давно пора навести порядок в здешнем гадюшнике, – с улыбкой поддержал главаря Читер.

* * *

«Напрасно я всё ему рассказала. Напрасно призналась, что люблю. Всё зря…»

Но сделанного не воротишь.

Услышав признание, Жёлтый сначала повёл себя именно так, как хотелось Але: стал нежным, мягким. Нашёл её среди камней за территорией пляжа, где Аля рыдала, не видя никого и ничего, кроме прибоя, не слыша. Даже криков своих не слышала, хотя кричала, она знала, что кричала: и на себя, и на Жёлтого, и на свою глупость, и на свою любовь. Кричала, будто в этом был хоть какой-то смысл, кроме самого крика. И не сразу почувствовала, что её кто-то обнимает. Хотела огрызнуться, но почувствовала, что Жёлтый, – не глядя узнала. Очень захотела огрызнуться, сбросить его руку, оттолкнуть… Попыталась оттолкнуть, но он ждал, или знал, что так будет, прижал мягко, крепко, но очень мягко – так получилось, и начал говорить. И такого количества нежных слов Але до сих пор никто и никогда не говорил. Не сразу их поняла, не сразу услышала сквозь грохочущий в ушах прибой, но постепенно начала их принимать – слова. Сначала среагировала на тёплый тон, мягкий, проникающий, не дружеский – любовный, но не любовника, а любящего, подалась на него душой, стала различать слова, о которых давно забыла, стала впитывать их, как впитывает раскалённый песок холодную воду, ловить их, отвечать, сначала на слова, потом на жесты, потом на поцелуи, которые постепенно становились всё более горячими. Как раскалённый пустынный песок. Потом обняла Жёлтого за шею и позволила ему сделать с собой то, что он захотел, прямо там, среди камней. Возможно, кто-то их видел, или мог видеть, но им было всё равно, ей было всё равно, потому что желание и то, что они поддались ему, наплевав на всё, остро напомнило ей прошлое, казалось, навсегда забытое. Напомнило их первые ночи с Жёлтым, а ещё – её первые ночи раньше, когда была совсем молоденькой, ночи с теми, кого она страстно любила, как можно любить лишь в восемнадцать, в двадцать, и как можно проваливаться в ту любовь с головой, захлёбываясь от наслаждения и восторга. Там, среди камней, всё вдруг стало совсем другим. То ли новым, то ли хорошо забытым старым, внезапно вернувшимся, чтобы разжечь даже не костёр – пламя, пожар между ними, как раньше. И Жёлтый был настолько искренен в своей нежности, что Аля поверила в пожар. Поверила, что своим признанием – сквозь слёзы и горечь, она не просто выправила их отношения, а создала их. Не снова – просто создала, потому что Жёлтый понял, осознал, разобрался в себе и принял. И нужно было давно это сказать… Ругала себя за то, что не говорила. Смеялась, чувствуя его силу и их страсть. Их общую страсть. Кусала свои губы и его плечи и счастливо думала, что теперь всё будет иначе.