Книга Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала, страница 230 – Диана Фурсова

— Вам надо перевязать руку, — сказала Алина, даже не поднимая головы.

— Вам тоже.

— Я первая спросила.

— Это не вопрос.

Она выпрямилась.

Копоть на лице, волосы выбились из косы, глаза режет от дыма — и всё равно именно сейчас ей вдруг стало ясно: этот разговор лучше не откладывать.

Не после кольца.

Не после огня.

Не после того, как он при людях сказал, что больше не будет защищать её вполсилы.

— За мной, — сказала она.

И пошла в уцелевшую малую комнату при часовне.

Он вошёл следом. Закрыл дверь сам.

Снаружи ещё слышались голоса, шаги, скрип ведер и команда Дариной глотки. Но здесь, в маленьком каменном помещении, снова стало тесно и тихо, как всегда, когда они оставались вдвоём.

Алина зажгла лампу. Поставила на стол таз с тёплой водой, оставшийся после Марушки, достала чистое полотно, мазь и ножницы.

— Снимайте мундир, — сказала она.

Рейнар замер.

— Вы удивительно спокойно говорите вещи, за которые другие женщины краснеют.

— Другие женщины не вытаскивали вас из войны ведром и копотью. Быстрее.

Он молча снял куртку формы, потом рубаху через голову — чуть скованнее, чем хотел показать.

Алина успела подготовить себя.

Почти.

Потому что одно дело знать, что под одеждой у сильного мужчины тело сильного мужчины. И другое — увидеть это так близко после огня, дыма и обещаний.

Шрамы.

Старые, новые, косые, прямые. Через плечо, грудь, бок. Белые, серебристые, тёмные. Чужая история боли, написанная прямо по коже. А поверх этого — свежий ожог на правом предплечье и красная, уже набухшая полоса вдоль запястья, где огонь лизнул сильнее.

И ещё — под ключицей, ближе к сердцу, тонкий золотистый узор. Не рисунок. Не шрам. Линия, похожая на спящий под кожей жар.

Она не спросила сразу.

Села ближе и взяла его руку.

В ту же секунду мир качнулся.

Не сильно.

Хуже.

Будто кто-то на миг сдёрнул тонкую ткань между двумя телами.

Жар, который жил в нём, резко ответил на её прикосновение. Не обжёг. Вплёлся в пальцы, поднялся по запястью, ударил в плечо — и тут же Алину коротко, почти физически пронзила чужая боль. Тупая, глубокая, сдерживаемая уже давно. Не только от сегодняшнего ожога. Старая рана. Плечо. Грудь. И ярость, загнанная глубоко под рёбра.

Она отдёрнула руку слишком резко.

Рейнар тоже напрягся.

— Что? — сразу спросил он.

Алина смотрела на собственные пальцы.

На них ничего не было.

Но ладонь всё ещё помнила его боль.

— Вы это почувствовали? — тихо спросила она.

Он не ответил сразу.

Вот этого молчания ей хватило.

Почувствовал.

Проклятье.

— Ещё раз, — сказал он очень тихо.

— Вы сошли с ума?

— Ещё раз.

Это было сказано не тоном генерала.

Тоном мужчины, который уже слишком многое понял и теперь хочет убедиться, что не бредит.

Алина медленно положила ладонь ему на предплечье, ближе к ожогу.

И снова это случилось.

Не ударом теперь. Волной.

Чужой жар пошёл в неё, а из неё в него — холодная, ровная, почти лекарская сосредоточенность. Его боль отозвалась в ней тупым эхом, а её дыхание — почему-то в нём. Она видела это по тому, как у него медленно изменилось лицо. Не смягчилось. Нет. Но стало изумлённее, чем ей вообще доводилось у него видеть.

Лампа на столе дрогнула.

Пламя вытянулось вверх, будто поймало сквозняк, которого не было.

А кольцо Вэрнов у неё на пальце мягко, тускло вспыхнуло золотом.