Книга Четыре дороги домой, страница 17 – Лебрута алей Ла

Телефон звонит.

Давид. Ресторан. Работа.

Отвечаю через громкую связь.

— Батоно Гоги, вы где?

— В космосе. Подлетаю к Луне.

— Что?

— Шучу, Давид. На трассе. Еду к Мамеду.

— За сыром?!

— Нет, за советом по личной жизни. Конечно, за сыром!

— Но это же Рязань...

— Спасибо, что напомнил. Без тебя бы не догадался.

— Батоно, мы могли курьера послать...

— Курьер не понимает сыр. Курьер думает, что сулугуни — это творог с комплексом неполноценности. Я — понимаю. Поэтому еду сам.

Пауза.

— Вы странный человек, батоно.

— Это комплимент?

— Это факт.

— Тогда спасибо. Что там в ресторане?

— Всё хорошо. Утренняя смена вышла. Продукты приняли. Новенький порезал баклажан нормально.

— Как — нормально? Он же вчера как топором рубил.

— Я ему показал видео на ютубе. Японский повар режет овощи. Новенький посмотрел три раза, потом сказал: «Я понял, шеф». И порезал нормально.

— Японский повар?

— Японский. Они лучше всех режут.

— Давид, ты — гений.

— Я знаю, батоно. Когда прибавка к зарплате?

— Когда перестанешь спрашивать.

— Тогда никогда.

— Правильный ответ.

Смеёмся. Он кладёт трубку.

Дорога стелется под колёса — серая лента с белой разметкой, как галстук чиновника средней руки. По обочинам — лес, поля, заправки с кофе, который пахнет бензином, и бензином, который пахнет кофе.

Россия.

Бесконечная, непонятная, родная.

Я грузин. Родился в Тбилиси. Вырос в Тбилиси. Первые двадцать семь лет жизни — Тбилиси, Тбилиси, Тбилиси.

Потом — Москва.

Двадцать пять лет.

Теперь я грузин, который живёт в России, ездит по российским дорогам, ругается на российские пробки и платит российские штрафы. Гибрид. Кентавр. Полугрузин-полумосквич.

Бывает и хуже.

Сто километров от Москвы.

Коломна справа — кремль на холме, пастила, история. Проскакиваю на ста семидесяти, даже не притормозив.

Телефон звонит.

Смотрю на экран — синий телефон. Марина.

Шесть утра. Она не звонит в шесть утра. Никогда. Она спит до восьми, как нормальный человек, который не ездит в Рязань за сыром.

Отвечаю.

— Мариш?

— Гоша... — голос сонный, хриплый. — Ты где?

— В дороге. Что случилось?

— Ничего... Просто проснулась и... не знаю, захотела услышать твой голос.

Чёрт.

Вот это — опасно. Женщина, которая звонит в шесть утра просто чтобы услышать голос — это женщина, которая что-то чувствует. Что-то подозревает. Что-то знает.

Или — просто любит.

Тоже опасно.

— Мариш, всё хорошо. Я по работе. К вечеру буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Карбонару сделаю.

— Твоя карбонара — лучшая.

— Льстец.

— Честный человек.

Она смеётся — тихо, сонно, тепло. Звук, от которого что-то сжимается в груди.

— Целую, — говорит она.

— Целую.

Кладёт трубку.

Еду дальше.

Сто пятьдесят километров от Москвы.

Слева — указатель: «Рязань — 40 км». Почти приехал.

Справа — заправка. Торможу. Не потому что бензин нужен — потому что кофе нужен. Настоящий. Не тот, что из автомата, который выдаёт горячую воду с намёком на кофеин.

Захожу внутрь.

Заправка — стандартная. Чипсы, шоколадки, журналы про автомобили, энергетики для дальнобойщиков. За стойкой — девушка лет двадцати с лицом человека, который видел всё и устал от этого в прошлой жизни.

— Кофе, — говорю. — Самый крепкий. Двойной. Без сахара. Без молока. Без жалости.

Она смотрит на меня секунду. Потом — улыбается. Первая улыбка за смену, наверное.