Книга Четыре дороги домой, страница 18 – Лебрута алей Ла

— Без жалости — это к соседнему автомату. У нас — только с жалостью.

— Тогда давай с жалостью.

Наливает. Горячий, чёрный, пахнущий... ну, не совсем кофе, но близко.

— Далеко едете? — спрашивает.

— В Рязань.

— К кому?

— К человеку, который делает лучший сыр в России.

Она смотрит на меня как на сумасшедшего. Справедливо.

— Сыр?

— Сулугуни.

— Это который тянется?

— Он самый.

— И вы едете в Рязань... за сыром... который тянется?

— Если сыр не тянется — это не сулугуни. Это обида, а не сыр.

Она смеётся. Хороший смех — чистый, настоящий.

— Вы странный, — говорит.

— Мне сегодня уже это говорили.

— Тогда, наверное, правда.

Плачу за кофе. Выхожу.

Сажусь в машину. Пью. Горячо, горько, бодрит.

Поехали дальше.

Рязань появляется через двадцать минут.

Город, который видел татаро-монголов, польскую интервенцию, революцию, войну, перестройку и девяностые. После такого — ничего не страшно. Рязань смотрит на меня спокойно, как старик, который знает, что переживёт и тебя, и твою машину, и твои четыре телефона.

Мамед живёт на окраине.

Частный дом, забор из профнастила, собака во дворе — кавказская овчарка размером с небольшого медведя. Кличка — Душман. Не шучу.

Душман видит BMW. Встаёт. Смотрит. Решает — враг или не враг.

Я — не враг.

Душман знает. Душман помнит запах. Ложится обратно.

Умная собака.

Мамед выходит на крыльцо — маленький, сухой, в тапках на босу ногу, несмотря на ноябрь.

— Гоги! — кричит. — Дорогой! Приехал!

— Приехал, Мамед. Как сам?

— Я — хорошо. Жена — ругается. Дети — в Москве, не звонят. Собака — старая, но злая. Всё как всегда.

Обнимаемся. Он пахнет сыром и табаком. Курит, хотя жена запрещает. Прячет сигареты в сарае, между бочками с рассолом.

— Заходи, — говорит. — Чай, завтрак. Потом — сыр. Потом — ещё чай. Потом — домой.

— Программа хорошая.

— Программа идеальная.

Захожу.

Дом — как музей советского быта. Ковры, хрусталь, сервант с посудой, которую никто не использует, потому что она «для гостей», а гости пьют из обычных чашек, потому что хрусталь — для особых гостей, а особые гости — это кто?

— Жена! — кричит Мамед. — У нас Гоги!

Жена выходит из кухни — полная женщина с лицом, которое говорит: «Я тут всем командую, а Мамед думает, что он главный».

— Гоги-джан, — говорит она. — Худой какой. Кушать надо.

Девяносто два килограмма. Худой.

Сажусь за стол. Передо мной появляется — чай, варенье, хлеб, масло, сыр (конечно, сулугуни), зелень, помидоры, огурцы, яичница.

— Это завтрак, — говорит жена. — Лёгкий. Потом — обед.

Лёгкий завтрак. Калорий на полдня.

Ем. Пью. Разговариваем.

О детях, которые в Москве и не звонят. О внуках, которых нет, но скоро будут, жена уверена. О ценах, которые растут. О политике, которую лучше не трогать.

Потом — сыр.

Идём в сарай.

Сыроварня Мамеда — маленькая, кустарная, антисанитарная по всем нормам СЭС. И именно поэтому — гениальная. Потому что сыр делается руками, а не машинами. Потому что рецепт — от бабушки, а не из интернета. Потому что Мамед любит своё дело, а любовь — лучший ингредиент.

— Вот, — показывает он. — Свежий. Утренний. Ещё тёплый.

Беру кусок. Пробую.

Тянется.

Боже, как тянется.

Солёный. Нежный. Плотный. Идеальный.

— Мамед, — говорю, — ты гений.

— Бабушка была гений. Я — ученик.

— Ученик превзошёл учителя.