Книга Четыре дороги домой, страница 20 – Лебрута алей Ла

— Как вас представить?

— Георгий.

Он смотрит в список. Находит. Кивает.

— Проезжайте.

Шлагбаум поднимается.

Еду по дорожке между соснами. Дома — большие, красивые, одинаковые. Все — за заборами. Все — с камерами. Все — с собаками, которые лают на чужих.

Дом тринадцать.

Паркуюсь.

Выхожу.

Дверь открывается раньше, чем я успеваю позвонить.

Марина.

Сорок четыре года. Стюардесса в прошлом. Красавица в настоящем. Женщина, которая верит, что я — разведённый бизнесмен с грузинскими поставщиками.

— Гоша! — бросается на шею. — Приехал!

— Приехал, Мариш.

Обнимаю. Пахнет духами, теплом, домом.

Одним из четырёх.

— Карбонара готова, — говорит она. — Девочки ждут.

— Тогда пошли.

— Пошли.

Заходим внутрь.

Девочки — Соня и Саша — вылетают навстречу.

— Папа!

— Папа приехал!

Обнимают. Целуют. Смотрят снизу вверх глазами, в которых — вера. Полная. Абсолютная. Детская.

— Привёз подарки? — спрашивает Соня.

— А как же, — достаю из кармана два магнитика из Рязани. Кремль и пастила. Нелепые, дешёвые, купленные на заправке.

— Ура!

Убегают наверх — хвастаться, играть, быть детьми.

Марина смотрит на меня.

— Ты устал, — говорит она.

— Дорога.

— Длинная?

— Очень.

— Откуда ехал?

— Из Рязани.

— Что в Рязани?

— Сыр.

Она смеётся.

— Ты — сумасшедший.

— Мне сегодня уже это говорили.

— Тогда, наверное, правда.

Ужин.

Карбонара — бекон хрустит, желток течёт, пармезан тает. Марина готовит как богиня. Итальянская кухня — её конёк.

Девочки болтают о школе, о подругах, о каком-то Мише из параллельного класса, который «такой тупой, мам, ты не представляешь».

Марина смотрит на меня поверх бокала с вином.

— Гоша, — говорит она тихо, когда девочки убегают, — ты счастлив?

Вопрос, который мне задавали уже дважды за последнюю неделю.

— Да, — отвечаю. — Конечно.

— Правда?

— Правда.

Она улыбается.

— Хорошо. Потому что я — тоже.

Встаёт. Подходит. Целует.

Мягко. Тепло. По-настоящему.

И я думаю: вот оно. Вот то, ради чего стоит врать. Вот то, ради чего стоит жить четырьмя жизнями.

Момент.

Тёплый.

Честный.

Мой.

Один из четырёх.

Ночь.

Марина спит рядом — тихо, спокойно, с улыбкой на губах.

Я лежу с открытыми глазами и смотрю в потолок.

Чёрный телефон в кармане пиджака, который висит на стуле. Там — пять пропущенных от Лии. Там — сообщение: «Мы поговорим. Серьёзно».

Завтра.

Всё — завтра.

Сегодня — здесь.

Сегодня — Марина.

Сегодня — девочки, которые называют меня папой.

Сегодня — карбонара и тишина.

Закрываю глаза.

Завтра — новая дорога.

Завтра — новая жизнь.

Завтра — всё сначала.

Как всегда.

Как последние двадцать лет.

Сон приходит под утро — как вор, как любовница, как правда, которую ты гнал от себя двадцать лет.

Лес.

Не камчатский, не карельский — никакой. Лес из той части подсознания, куда Юнг боялся заглядывать, а Фрейд отправлял пациентов за отдельную плату. Деревья здесь — не деревья, а вертикали. Чистая геометрия тревоги. Мох под ногами пружинит, как совесть после третьего бокала.

И медведь.

Тот самый.

Сидит на поваленной сосне, как профессор на кафедре, сложив передние лапы в замок. Очков не хватает. И пиджака с заплатками на локтях.

— Опаздываешь, — говорит он.

Голос — виолончель. Низкий, бархатный, с обертонами, которые щекочут что-то в районе солнечного сплетения.

— Куда? — спрашиваю.

— На собственную жизнь. Уже лет пятнадцать как опаздываешь. Но кто считает.