Книга Запертый сад, страница 147 – Сара Харди

— Да провались они – де Голль, Паке, вся эта компания, – сказал Стивен. – Тоже мне герои. Другое дело Аньес, ее родители. – Он вспоминал слова Элис. – Они должны понимать, что их жертва была ненапрасной. И твоя, твоя жертва, Леклерк.

— Моя жертва? Мне янки сулят золотые горы!

— Ты понимаешь, о чем я. Жертва – в том, что мы больше не те, кем были когда-то.

Леклерк снова закурил. «Наверное, я сказал лишнего», – подумал Стивен. Леклерк встал, отряхиваясь от песка, и пробормотал:

— Пора идти, а то я на поезд опоздаю.

Они вернулись к машине, тронулись, опять не говоря ни слова, и когда Стивен остановился возле станции, Леклерк сказал ему:

— Не жди, поезжай домой.

— Но я хочу попрощаться, – возразил Стивен. – И поблагодарить тебя. За то, что ты приехал. За то, что все понимаешь. – От этого, впрочем, не легче. – Так легче, – сказал он и пожал Леклерку руку.

Леклерк вздохнул.

— Ну, я рад, что все-таки не зря приперся. Передай жене мои извинения.

— Обязательно.

— Хорошо, что у тебя жена, которая тебя ждала.

Элис ждала, да; но хотела ли она до сих пор, чтобы он вернулся, он понятия не имел.

— Adieu, mon ami, – сказал Леклерк, когда поезд показался из-за изгиба рельсов.

Не au revoir, заметил про себя Стивен.

Леклерк уехал, и Стивен почувствовал себя ужасно одиноким. Ему и раньше было одиноко, но он принимал эту боль как наказание. «А теперь, – подумал он, – я тоскую по другу. И скорблю о нем. И о своей жене».

А кроме того, ему было страшно.

Ему было страшно за Элис, за то, в какую сделку с совестью превратится теперь их брак. Ему было страшно, что он больше не сможет принести ей счастье, а она до конца дней будет притворяться, что он смог. Ему было страшно, что он выжил, но оказался недостоин этого. И больше всего ему было страшно, что он еще глубже погрузится в апатию, которая может прийти за столкновением со смертью.

Тут ему пришло в голову, что у него осталось важное дело, о котором вообще-то следовало подумать раньше. Но и сегодня еще не поздно. Он вернулся в машину, завел мотор и медленно отъехал от станции.

Доктор Даунс мечтал о таком английском летнем вечере все эти годы за колючей проволокой. Когда, завершив обход, он возвращался домой, именно эти картины – мужчина косит лужайку, женщина укрепляет на колышке стебель роскошной алой шток-розы, дети играют в классики, утки вразвалку шагают по дорожке – словно говорили ему: ты воевал, ты защищал вот этот мир, вот эту красоту. В пабе смеялись и шумели, и он подумал, не остановиться ли, не взять ли пинту, – но нет, надо поскорее добраться до своих.

— Ау! – крикнул он весело, заходя в дом, в благословенную прохладу прихожей. – Я дома!

Никто не ответил. Он прошел в кухню. Там, перед корзиной неочищенных гороховых стручков, подперев голову рукой, сидела его жена.

— А, – сказала она. – Я не слышала, что ты пришел. Как дела?

— Хорошо – наконец-то я дома, – сказал он, целуя ее в макушку. – Что на ужин?

— Да вот рыбу думала приготовить.

Он заглянул в кладовку, где на эмалевом блюде лежало что-то неживое неопределенного рода и вида, и чуть было не сказал «вот, оказывается, что значит ни рыба ни мясо», но вовремя прикусил язык и решил пойти наверх переодеться. Но Джейн принялась за горох с таким отчаянным видом, что он спросил: